|
|
Рассказы
Общага с привидениями
 Самым лучшим временем в сутках для студентов был вечер, когда
уставшие и измотанные, но все-таки счастливые, они возвращались с
полей, наскоро решали свои бытовые проблемы, и бежали в клуб. Здание
находилось между двух "усыпальниц" - так студенты называли постройки, в
которых размещались двухъярусные кровати казарменного типа, где, по
идее, должны были отдыхать студенческие бригады после колхозных работ.
В одном "бараке" - девушки, в другом - юноши. Но двухъярусные скрипели
яростно и студенты предпочитали спать на ходу, а отдыхать в клубе.
Клубом трудно назвать этот дом с покатой крышей. Просто так повелось -
клуб, да и клуб. Места отдыха деревенские иначе не называли никогда и
от них "городские" студенты название переняли. Только вот на нынешних
сельхозработах никаких деревень поблизости не было, а были две
"усыпальницы" и "клуб" - здание неизвестного предназначения, широкое,
просторное и уютное - несмотря на серые стены. Ко всему прочему в клубе
были душевые и (о, чудо!) горячая вода.
У клуба развернулась
полевая кухня. От нее несло дымком, едой и сюда же стягивались с
котелками на завтрак и ужин студенты. Котелки выдали заранее. Ими
студенческие бригады снабдила подшефная (неизвестно, кстати, кто у кого
был шефом) воинская часть. Собой они представляли закрывающуюся
коробочку в которой хранилась ложка и кружка: крышка котелка - для
второго, основная его часть - для первого. Обедали студенты прямо на
грядках. При этом, обед состоял из того, что росло на полях.
Атмосфера была мирная. Деревенские, в виду отсутствия таковых, драться
не приходили. Студенты пили портвейн, завозимый тайком ежедневным
"бортом 747" - машиной из района. "Борт 747" - обычный ЗИЛ с чудесным
номером Б-747-ГО.
По вечерам здесь случались песни у костра. Их
разводили несколько и у каждого усаживались "кружки по интересам". В
одном таком кружке и случилась драма, о которой надлежит рассказать.
Петь хором совсем не трудно, даже если песни совсем не знаешь. И
услышать невозможно, что кто-то фальшивит. Все особым волшебным
способом поют в унисон.
Вован-косой пел густо и грудно,
несмотря на свою тщедушность. Его "фанера" (так в армейских казармах,
которые Вовану светили в недалеком будущем, называется грудная клетка)
была тощей, но широкой. Гена, курчавый темноволосый мальчик с синими,
как полуденное небо, глазами, пел баритоном. Рома, улыбающийся шатен со
спортивной фигурой, пел громко, уверенно, но будто забивая гвозди - ему
бы марши исполнять. Лариска, бойкая девица с быстрыми глазами, по
прозвищу Горшок, пела закрыв глаза. Фома пела (да, да - она... причем,
не ФОма, а ФомА - мужское имя) старательно, но абсолютно пресно. У нее
была чернющая коса в руку толщиной. Галя рождала прекрасные ноты,
игриво склоняя кудрявую голову на обхваченные руками коленки, и
поглядывая на каждого в отдельности. За время одной песни она никогда
не обводила весь круг взглядом. Их было много...
Песенный рацион состоял из стандартного набора студенческих хитов, не выходящих за рамки трех аккордов.
Студенты сидели у костра и каждый из них был частью тонкой паутинки
взаимосвязей, которая масляно бликовала от пламени. Никто из них не
чувствовал сущность взаимосвязи в целом. Каждый был участником и
одновременно центром этого мирка, являющегося по-сути подростковым.
Каждый чувствовал себя главным героем этой паутины личных
взаимоотношений.
Так Вован-косой скрыто недолюбливал Гену. Рома
свысока относился к Вовану. Фома испытывала что-то вроде дочериного
трепета перед Ромой, и туманила глаза при виде Гены. Галя открыто
радовалась жизни и от этого раздражала Лариску-Горшок. Кроме того, в
дУше, под струями воды, Лариска испытывала тяжесть внизу живота, когда
видела смуглое тело Фомы и, заметив это, гнала от себя странные
ощущения. Однако иногда, будто-бы нечаянно скользнув взглядом по
крупной груди Фомы, она вздрагивала, и ее сердце делало предательский
скачек.
И этих связей было множество. Тайные страхи,
недопонимание и упреки, влюбленности и страдания, витиеватые,
изощренные движения душ, красные от недосыпа глаза, грезы и мечты,
липкая зависть, ложь, открытые объятья, разочарование, робость,
неуклюжий секс, гениальные стихи и открытия. Все это опутывало таким
плотным слоем разноколиберную сетку из взаимоотношений социальной
ячейки, что казалось ее никогда невозможно порвать, а главное - никогда
в ней невозможно разобраться...
- ...боятся. Боятся только слабые, -
говорил Рома однажды вечером, когда песни не пелись, а расходиться не
хотелось. Рома развалился на штормовке, полуобняв какую-то девицу с
флегматичным взглядом и привычно полузакрытыми веками. - Нельзя бояться
мертвых. Нужно бояться живых.
- Ты так говоришь, как будто тебе бабушка все детство об этом говорила, - сказал кто-то.
-
А хоть бы и бабушка. Что с того? Бабушки боятся, когда боженька
кирпичиком по голове тюкнет. А если бабушка и говорит, что боятся
следует живых, то значит это правильная бабушка, - сказал Рома.
- А
я другого мнения, - сказала Фома. - Мне кажется, что все-таки что-то
есть в этом мире. Что-то такое, чего мы понять не в состоянии и что мы
толком для себя определить не можем. Поэтому и видим то, что видим.
Речь шла о призраках и все, что с ними связано. Студенты размежевались
на две почти равные группы. Одни были за то, что призраки существуют,
другие за то, что их существование невозможно. Приводились примеры и
доказательства, аргументы и факты. И та и другая сторона обвиняла
оппонента в умозрительности и бесплодном умствовании. Говорили о
необъективности позиции. Никто этих призраков не видел, поэтому следует
лишь допускать возможность их существования, или не допускать - все
вопрос веры.
- Говорят, что в Лондоне по метро ходят разные
призраки. Например, рассказывают о некой женщине, которая посещает
станцию Фаригдон (кажется так она называется), и орет благим матом. Ну,
воет и кричит. Убили ее в восемнадцатом веке. Она до сих пор пугает, -
рассказал Вован.
- Ничего удивительного, - сказала Лариска. - Ведь
метро - это подвал, а привидения, судя по всему, водятся именно там. То
есть, их видели очень часто в подвалах.
Она перехватила насмешливый взгляд Романа и пожала плечами: "так рассказывают".
-
Я слышала такую историю. Может быть она и не подходит под наш разговор,
но мне она показалась интересной. Моя прабабушка рассказывала, что
человеческая душа приходит не только на места, где произошло убийство,
но и в места, где было счастье человеческое. И если есть проклятые
территории, то есть и благословенные. Туда и стремятся светлые души. Их
манит и притягивает в светлые места на грешной земле даже больше, чем
злой дух тянет на место убийства. Прабабушка рассказывала, что у нее в
семье (обычной по тем временам, но большой по нынешним) был такой
обычай: в день летнего солнцестояния приходить на заброшенный пруд и
делать что-то вроде пикника. Дети гуляли, а родители садились на траву,
расстилали платки и прочие скатерки и выкладывали испеченные заранее
пироги. Ели пироги, пили молоко, разговаривали и пели. И вот однажды,
пошли они на такой пикник. День выдался жаркий и по-настоящему летний.
Было душно и жарко. Детей, в том числе и мою прабабушку, угостили
пирогами и отправили погулять. Никто никогда не заботился об ораве, так
как всегда выходило, что дети сами себе игры придумывали. Игры были
незамысловатые. Пока то, да се - моя прабабушка пошла вокруг пруда. И
оказалась она на поляне, неподалеку от воды. Место было интересное:
кряжистые дубы заслоняли эту поляну от остальных детей и родителей, а
немного справа был прогал и спуск к воде.
- А что такое прогал? - спросил Вован, но на него зашикали.
-
Прогал, как прогал. Деревьев у воды не было. И сама поляна вроде как
прогалиной была, - невозмутимо продолжила Фома. - И видит моя
прабабушка, что у самого берега сидит девочка. Маленькая такая девочка.
В воду руки опускает, вынимает их и смотрит как вода с запястий к
локтям сливается и капает. И вот так снова и снова.
Фома
показала как. Она почти касаясь костра, который прогорел и остались
лишь небольшой приятный огонек, жаркий, но светлый, зачерпнула воздух и
на ее руки полетели маленькие и недолгоживущие огненные снежинки.
-
Прабабушка подошла к девочке и спросила, как ее зовут. Та ответила.
Только бабушка не помнит, что ответила ей девочка. Назвала какое-то
имя. И они вдвоем стали играть. Зачерпывать воду и сливать ее с
ладоней. Вода капала и моей прабабушке это казалось интересным. Таким
интересным, что она никогда в жизни такого интересного в жизни не
встречала. Ни до, не после. Вода капала и капала. Потом, из воды
появилось солнце. Яркое-яркое. И стало все вокруг ослепительным. Глазам
больно не было, но было все очень светло и тепло. Прабабушка не смогла
описать, как и что это было, но помнит, что все вокруг стало ясным. Она
так и сказала. Все ясно стало, как на ладони. Все светло, счастливо и
очень ярко. А когда все закончилось, никакой девочки рядом не оказалось.
Все молчали.
-
Родителям прабабушка ничего рассказывать не стала. Но слышала однажды,
как мать, то есть - моя пра-прабабушка, говорила соседке про то, как
они в девках на этом пруду купались и про то, что место то считается
святым. Там, дескать, всякой девушке, что искупается девственной в
пруду, является Святой Дух, который здоровье дает и просветление.
Фома замолчала, а у костра повисло молчание.
-
А прабабушка твоя случайно не нагрелась на солнышке, день-то, как ты
говоришь, жаркий был? - спросил Роман. И, видя, что сам себе конфуз
устраивает, замахал свободной от флегматичной девушки рукой. - Ладно,
ладно. Я к тому, что мы как в пионерском лагере страшилки на ночь
рассказываем. И я уже тоже начал видеть привидений.
При этих
словах он стал указывать куда-то вперед, за границы освещенного костром
круга. Ко всему прочему Роман сделал полные ужаса глаза. Из темноты
вышли две фигуры.
Вован-косой ухмыльнулся, а Рома перестал
паясничать. Фома посмотрела на пришедших равнодушно и склонила голову
на колени, а Лариска поежилась и уютнее закуталась в наброшенный на
плечи свитер.
К костру пришли держащиеся за руки Гена и Галя. Они улыбались.
***
-
Анекдот! - провозгласил Вован-косой, перестав рыться в гряде. Он
вытянул вверх палец в грязной перчатке и огляделся вокруг. - Вот,
Горшок, смотрю я на тебя, и мне приходит на ум только один анекдот.
-
Эть, оп, эть, оп. Рассказывай, - сказала Лариска не разгибаясь и с
каждым "эть" и с каждым "оп" отправляя в корзину и в ведро картофелины.
-
Так эта... Идет женщина по улице... А, не так. Женщина рассказывает
историю. Иду, говорит, я по улице. Вижу, сто долларов на дороге
валяется. Думала - нашла. Нагнулась - нет... Чую, говорит, зарабатываю.
Лариска хмыкнула и разогнулась. Потягиваясь, посмотрела вдаль.
- Вован, а ты давно картошкой в лоб не получал?
- Давно. От тебя получить одно удовольствие.
-
А вон те, что получат сегодня? По ходу дела кто-то на работу
демонстративно положил, - сказала Лариска и указала куда-то вдаль. Там
у кустарников, у мелкой речки были видны две фигуры.
- Это они не демонстративно. У нас бесплатное кино. Про любовь. Поющие в этом... Как его...
- Ну, ну.
Некоторое время продолжалось "эть, оп, эть, оп".
- А знаешь, мне кажется они подходят друг другу. Эть!
- Чем это?
- Во-первых, они похожи. Во-вторых я так себе и представляю романтическую пару.
- Галка красивая.
- А что ты против Гены имеешь?
- Ничего. Он сам себе на уме.
- Но это негатив. Вы не дружите?
- Дружим.
- Ну и что тогда?
- Ну и ничего.
- Ну и все.
- Ну и все.
Ловко прыгая через небольшие земельные валуны появился Роман.
- Вовчик, что делаешь?
- Гербарии высушиваю, - сказал Вован-косой угрюмо.
-
Оно и видно. Сам уже в гербарий превратился. Сухой, как лист. Пойдем,
размочим это дело. Сегодня праздник у девчат, сегодня будут танцы.
- Че?
- "Борт 747" пиво привез.
- Да ладно!? - Вован аж привстал.
- Точно тебе говорю. Разливное. Готовь тару.
Лариска, щурясь от выглянувшего из-за тучки солнца, улыбнулась. Она смотрела на Рому снизу вверх.
- Предлагаю совместить приятное с полезным. Тем более, что повод есть существенный, - сказала она.
- Что за повод? - весело отозвался Роман.
- Будем женить вон ту парочку. Рановато, конечно, но ведь главное повод.
Она указала в сторону, где вдоль реки шли две фигуры.
- Да у нас сва-а-адьба?! Генка женится. Правильно, давно пора. Засиделся пацан в женихах! - сказал Роман.
-
А я бы не стал к ним лезть вообще, - сказал Вован и насупился. - Им и
без нас хорошо у водички походить, про пестики и тычинки потрындеть.
- А ты не завидуй. - Лариска-Горшок потянулась и неожиданно чихнула. - Вот! Правду говорю!
***
Последующие две недели "лагерные жители", которые сами себя иногда
называли то колхозниками, то почему-то агрономами, наблюдали за
стремительно развивающимися взаимоотношениями пары Гены и Гали. Раньше
чьи-либо взаимоотношения так не обсуждались. А тут по студенческому
лагерю поползло очень резво.
То, что поползло, размножалось,
добавляло в весе, но странным образом не принимало гримасы тролля. Ведь
обычно слух не только далек от истины, но и противоречит ей. Такова
судьба информации, прошедшей через рот корысти, горло человеческого
самолюбия, желудок жадности, кишечник зависти...
Но не в этот
раз. Студенты обсуждали внезапную любовь Гены и Гали, по-старинному
называя ее романом, с улыбкой, которая не имела ничего общего с
усмешкой. Почти каждый чувствовал причастность к происходящему и
обнаруживал, даже не замечая этого, лучшие свои качества.
Парочку видели то там, то здесь. Они почти не работали, будто забыли
зачем и для чего они приехали в это место. Бригадиры тоже забыли о их
работе машинально. А приятели пары часто делились своими соображениями
насчет происходящего.
- Галка преобразилась, - сказала
Лариска-Горшок. - Она стала женственней. Я замечаю, что глаза ее так и
светятся. И ветровка на ней смотрится по меньшей мере как бальное
платье.
- Ну, да, - сказал Вован-косой.
- Мне нравится, когда девушка влюблена. От нее исходят какие-то особые волны. Их даже заметить можно, - сказала Фома.
- Правда!? - сказала излишне громко Горшок и осеклась. - А я никогда такого не слышала.
-
Правда, - сказал Вован, - Я когда в метро еду, вижу девушек некрасивых,
но... как бы сказать... Но красивых. Вот Галка тоже. Она сейчас очень
красивая, а обычно так себе. Ни то, ни се. Ни сиси, ни писи и попа с
кулак.
- Вова! - прикрикнула Горшок, - Оборзел совсем уже.
-
Извини, - сказал Вован-косой и завалился на траву, закрыв лицо
потрепанной и замусоленной книгой "Ускоренный курс английского языка".
- Спите? - спросил подошедший Роман. - А я вот пробежечку сделал. И даже искупался.
- Как ты рискнул? Холодина же! - сказала Горшок.
-
А вот так. Эх, хорошо-о! На Крещенье тоже купаться ух, как здорово! В
прорубь ка-а-ак занырнешь! Потом выйдешь, полотеньчиком оботрешься,
оденешься - как заново родился! Прекрасно. А чего вы все тут сидите
такие скучные? А? - Роман немилосердно потрепал Горшка за плечи. Так,
что она от встряски сказала: "А-а-А-а".
- А ты что такой бодрый? - раздраженно спросила она и одернула на себе одежду.
- А скучно ему. Друган увлекся барышней и с ним в игрушки не играет, - сказала Фома.
-
Да ладно! - воскликнул Роман. - Чего нам тужить! За юбкой погонишься -
сам бит будешь. Ведь эта вся любовь-морковь - шушера. Я наверное
никогда не женюсь. Ни-Ка-Да! Генка убивается, ходит за Галкой. А ерунда
это все. Чего ходить? Чего убиваться? Все равно будет потом толстая и в
бигудях. А может и не будет.
- По-моему, ты единственный, кто здесь не воспринимает всю красоту этого "курортного романа", - сказала Фома.
- Да какой там роман!
-
Рома-а... - протянула Лариска-Горшок. - Ро-ом-а. А ты для чего сюда
приехал вообще? Я давно тебя спросить хотела. Сидел бы в городе, в ус
не дул. Тебя родители упаковали по самое "не балуйся". Зачем в земельке
колупаться? Клубился бы себе, чем клубни из червивого чрева планеты
вытаскивать.
Так с Ромой не разговаривал никто. Во-первых,
только что сказанное было бестактно - Рома действительно был классово
чуждым элементом этой чумазой студенческой братии, и говорить следовало
на эти темы аккуратно. Все равно что бабушке сказать: "Зачем, старая,
состарилась?!". Рома же не виноват в том, что родился в семье
нахрапистых и удачно жучливых родителей. Во-вторых, Рома был спортсмен,
а это кое-что значит в аргументации споров. В-третьих, все-таки не по
дружески вот так вот обухом по голове. Обидеть можно.
Но Рома не обиделся. Опешил немножко, сбил, как говорится, дыхание, но не обиделся.
-
А чего ты наезжаешь-то? Я приехал потому что тут веселее, чем в городе.
Здесь природа, простор. Генка опять-же позвал. Да и вообще, я не из
этих гламурных придурков. Я ближе к землице-матушке. Ладно, пойду,
выясню что там у нас с ужином.
Он ушел.
- Богатырь, - сказала Фома.
- Трепло, - сказала Лариска-Горшок.
- Mom, I will not go to school today, - сказал задремавший Вован-косой.
***
Через два дня на "борту "747" в районный центр уехал Гена.
Он махал рукой Гале, а та театрально махала ему на прощание платочком.
Компания их друзей сидела у "клуба" поодаль. Моросил дождик.
- Я надолго уезжаю и когда вернусь не знаю, - продекламировал Вован.
- Что сегодня делать будем? - спросила Горшок.
-
Сегодня, други мои, в наш клуб пришла осень и ремонтные бригады. Они в
клуб проводят..., - Рома торжественно осмотрел присутствующих, и поднял
вверх указательный палец, - э-ле-ктри-чество! Изобретение Эдисона из
Огайо.
- Холодает, вот они и проводят туда свет. Ничего удивительного, - сказала Лариска.
-
Поэтому поводу парень из восьмого отряда принесет магнитофон и будут
танцульки, - поведал Роман. - Модифицированный вариант фонографа все
того же Эдисона из Огайо. Классная вещь. Будем слушать диски и плясать.
Администрация разрешила.
- Все-то ты знаешь, - сказала Лариска.
- Здорово, - сказала Фома, неизвестно о чем - то ли о сцене прощания Гены и Гали, то ли о веселом вечере.
А вечер действительно удался. Ди-джей из восьмого отряда отжигал по
полной программе. Он оказался не только человеком, который имел вполне
приличную аппаратуру для зала "клуба", но и талантливым организатором.
Он играл на гитаре, пел и устроил настоящий праздник "Картофеля на
полях" со слоганом "Не загнивай". Под потолок на веревочках были
прицеплены картофелины, у входа стоял человек с острой спицей, на
которую накалывались тонкие "блинчики" - кусочки картофеля. "Билетер"
имел перед собой надпись, видную всем входящим: "На развитие
отечественного чипсостроения". На стенах размещались листки с
надписями: картофель жареный, картофель пареный, картофель запеченный,
картофель фри, картофель в мундире, тушеная картошка, пюре, и совсем уж
невообразимое картофель-пирожное с размашистой восторженной подписью "в
кокосовой стружке с копченой воблой!". Особо пьяных не было, хотя и не
было трезвых. Студенты были под шафе в разной степени тяжести.
- Молодой человек, пригласите даму танцевать, - сказала захмелевшая Лариска Вовану.
- Отчего-ж не пригласить. И приглашу!
Фома неярко плясала с таким же тусклым, как его танец, парнем. Какой-то
дурачок умничал с Галей. Ее спас Рома, который бесцеремонно оттер
ботаника и увлек в гущу толпы. Там они и затерялись.
Через
некоторое время наступил момент, о котором часто говорят "ой, я этого
не помню". Студенты, которые раньше для проведения времени искали своих
знакомых и приятелей, перемешались друг с другом, гонимые желанием
новых знакомств. В углу кто-то целовался, в центре одного из самых
больших хороводов две пары изображали "грязные танцы".
...И продолжалось это довольно долго.
Утро пришло неожиданно. По всему клубу влежку похрапывали студенты.
Некоторые переговаривались, другие шаркали к выходу, тени в обратную
сторону. В душевых капало.
-... а ты? - спросила Горшок, продолжая
разговор с Вованом. Они полулежали на матрасе, принесенном из мужской
"усыпальницы". Перед ними сидела на скрипучем стуле Фома. Друзья
находились в одной из просторных комнат, одна из стен была из зеленых
рифленых стеклянных кирпичей. Через них бил тусклый свет из душевой.
- А что я? Я ничего. Собрался и ушел. Чего уж они там дальше - я не знаю.
- Ну, ты бы спросил.
- А на фиг мне это нужно?
- Чего-то мне не по себе. Закурить что-ли? - сказала Фома.
- А ты разве куришь? - спросила Лариска и сощурилась.
- Иногда, - лениво сказала Фома. И медленно добавила, - мне что-то тревожно.
-
Может спать пойдем? - спросила Лариска и посмотрела Фоме прямо в глаза.
Возникла пауза. Девушки смотрели друг на друга. Почувствовавший
неловкость Вован-косой достал мятую пачку сигарет и прикурил две и одну
из них передал Фоме.
- Держи.
- Спасибо, - Фома взяла сигарету и затянулась.
- Тогда уж и мне давай, - сказала Горшок.
Она обхватила колени руками. Взяла сигарету.
- Спасибо.
- На здоровье.
Вытяжки не было, поэтому дым повесился в центре комнаты и висел перистым облаком.
- Что за этой стеклянной стеной? - спросила Лариска.
- Душ, - ответила Фома.
- Зачем? - спросил Вован, - Странная стена, однако. Стеклянная стена в дУше.
- Да и здание совершенно непонятное. Для чего оно предназначено?
- Кто знает что и для чего предназначено, - сказала Фома.
- Философское замечание.
За стеной пошевелилось.
Друзья замерли. Две блеклые фигуры появились за стеной. Они слились в одно целое и было слышно шуршание ткани.
- О-о, - выдохнула Лариска еле слышно. А Вован принялся лицом комично удивляться. Фома пошатнулась.
Фигуры шуршали недолго. Одна из них стала уменьшаться. Стало понятно,
что она сползает на пол. Снова послышалось шуршание. Через некоторое
время фигуры медленно задвигались и послышались чмокающие звуки и
постанывание.
Вован глупо улыбался. Ларискины глаза
затуманились. Она смотрела завороженно. Потом перевела взгляд на Фому.
Та не смотрела на стену, пытаясь угадать движения людей за стеклянной
перегородкой. Она смотрела в дверной проем.
В проеме стоял Гена.
Он скрестил руки на груди и, склонив голову, смотрел на стену. Потом повернулся на каблуках и быстро, рамашисто ушел.
Фома резко встала и кинулась за ним. Стул визгливо и громко скрипнул.
Фома остановилась в дверях, понурив голову. Фигуры за стеной исчезли.
Лариса вскочила. Вован встал. Оба они подошли к Фоме. Та медленно
повернулась. Закрыв руками раскрытый рот она вздрагивала, ее глаза были
полны ужаса и из них катились огромные детские слезы. Фома нелепо
вскинулась и бросилась на грудь Лариске. Та крепко обняла Фому и
посмотрела в отчаянии в потолок и прошептала: "Господи".
В лагере наступила суматоха. Студенты два дня собирались в обратный
путь. Кругом носились бесполезные командиры с крайне озабоченными
лицами, тюки перемещались то в одну "усыпальницу", то в другую, "борт
"747" регулярно приезжал и уезжал куда-то. На вечер был назначен
прощальный костер, как в пионер-лагере. Некоторые шутники ходили с
повязанными красными тряпками на шеях.
На небольшом пригорке
разместились несколько человек. Они находились в стороне от движущегося
студенческого муравейника и держались особняком.
- Вот, у меня в
рюкзаке сыр есть, - сказал Вован, чтобы хоть что-то сказать. Он присел
на корточки, вынул из рюкзака бумажно-целлофановый сверток и протянул
его Лариске. Горшок посмотрела на сверток.
- Не лезет, Вова.
- Ладно..., - Вован-косой кивнул и сверток положил обратно.
- Спасибо за попытку, Володь, - сказала Фома. - Мы уже третий день молчим.
-
Все молчат, Фома..., - Вован назвал девушку по имени, но не так как
следует (ФомА неверующий), а женским именем (ФОма - дойная корова).
- Это чтобы не сорваться, я думаю. Мне кричать хотелось. - сказала Лариска.
- Мне тоже, - сказала Фома.
- А я... Ну, в общем... В общем ночью я стих написал, - сказал Вован.
Студентки рассмеялись и Вован заухал своим низким смехом. Отсмеявшись
они с тоской посмотрели друг на друга и каждый про себя решил, что да,
дескать, нервишки-то не в порядке.
- Где он? - спросил Вован.
- Вон, видишь? Во-он. Вон. Это он стоит. - сказала Фома.
- Что делает?
- Просто стоит.
- Я эта... Спрашиваю - как себя ведет?
- Никак.
- Самый худший ответ. А эта...
- Не видела ее.
- Понятненько.
- А вот Рома делает.
- ???
- Сюда идет.
На пригорок поднялся Роман в красном тренировочном костюме. Все смотрели на него.
- Ну, и чего вы уставились?
Все отвернулись. Фома на запад, Лариска-Горшок на восток, Вован-косой посмотрел в сторону севера.
Несколько минут висело молчание. Воздух налетавший клочьями и звавшийся ветром похолодел и перестал налетать.
- Я поговорю с ним, - сказал Роман твердо.
-
Иди отсюда, - сказал Вован-косой. Роман открыл рот, чтобы что-то
ответить но не успел. Вован посмотрел ему прямо в глаза и тверже стали,
тверже алмазного напильника сказал не своим голосом, - Пшшел вон.
Роман сник, ссутулился, повернулся и пошел.
- Вот и кончился роман, - сказала Лариска-Горшок и по-мужски обняла Фому за талию.
Теперь все смотрели вслед удаляющейся красной фигуре.
Роман шел и шел. Ему казалось, что время остановилось и придурок в
импровизированном пионерском галстуке, преградивший ему дорогу, уже
никогда не закончит свое движение. Он оттолкнул его. Тот ойкнул и
пропал из поля зрения.
Наконец появилась недвижимая статуя
Гены. Его лицо было бледным, а кудри черными. Он не мигал и его губы
были сжаты. Он был одет в черную куртку "Гольф" и в черную рубашку
"Сайки".
Роман остановился.
- Я хотел... - сказал он и замолчал.
Они смотрели друг другу в глаза. Один нахмуренно, другой открыто, но немигающе.
- Я хотел... - повторил Роман.
-
Брось, старик, - сказал Гена и улыбнулся. - Брось. Не парься. Дело
такое. Мы чего-то ошибались все. Поошибались и перестали. Мелочь в
карманах скапливается, потом, когда она нужна, ее никогда не найти.
Случайность, морок, туман. Ведь не душой мы думаем, а химическими
реакциями. Ты же химик, понимаешь все.
Гена развернулся, собираясь уходить.
-
Да... Я совсем забыл. Ром, ты не обижайся, но уж если на то пошло, я
предупрежу тебя. Если будет у тебя что с другими женщинами, так... Не
будет. Не сможешь ты с другой женщиной, кроме Гали, быть. Никогда. Так
уж вышло, сынок. Так уж вышло... Не встанет у тебя. И детей не будет от
секретарши, как у папаши твоего. И она, Галя, не сможет ни с кем, кроме
тебя. Обречены вы, ребята. Жаль, конечно, но... Извини, друг. Так
получилось.
Гена повернулся и пошагал прочь от студенческого
лагеря, от суматохи, от дружбы и любви. Он шел к другим берегам. Он
улыбался. |
| Категория: Записки пьяной бабочки | Добавил: PavelRodionov (22.11.2009)
| Автор: Павел Родионов
|
| Просмотров: 228
| Рейтинг: 4.0/1 |
| Всего комментариев: 1 | |
0  
 Нормальная жизненная история. Только концовка............. Обычно в жизни подобные Ромы выше Ген стоят, исключений не видел. |
|
|
|
|
|
