|
|
Рассказы
Непутевая
 - K нам, значить. Исследовать, значить. Минералы копать, значить, -
причетал Михалыч, затворяя дверь и пропуская чудовище состоящее из
вещмешков, шляпы, непомерных очков, гнутых и почему-то желтых сапогов.
Чудо-юдо крякало, попискивало, то жалобно, то весело и мотало головой.
- Hет, Михаил Михайлович, не копать и не искать, - выдал декобраз
девичьим голосом, когда они прошли из сеней в жарко натопленную хату. -
Я буду местный фольклер изучать. Сказки, поверья, тосты...
- Чего людям дома не сидится, - проворчал Михалыч.
- Я из Москвы приехала. Сначала самолетом, потом на поезде. Потом
вертолетом, а потом на машине два раза, а после на вездеходе. Места -
загляденье. Я раньше такие только на картинках видела, которые наш
сисадмин на рабочий стол компьютера устанавливает. Он в какой-то
ролевой игре участвует. Вроде бы за расу лесных жителей, а сам как
будто друид. Вот он и ставит всем заставки фотки с изображением леса. А
потом меняет регулярно. Свои ставить не дает. Очень его картинки на
ваши места смахивают. Очень. Я как посмотрела, так и обмерла...
Чудненько, кульненько... А колодец у вас есть? Мне ваш колодец не
терпится посмотреть. Очень хочется. Я колодцев вообще не видела
никогда. Но я не за этим приехала, вы не подумайте. Я за сказками.
- За сказками, за сказками. Да чего-ж ты тут понавязала на себя, -
бурчал Михалыч, снимая рюкзаки, отцепляя кружки, термосы, фонари,
другое какое-то тряпье и оборудование. Он толком не понимал, что
лепетала эта ненормальная. Она долго не успокаивалась, продолжая
восторженно говорить. В этот момент она была похожа на маленькую
девочку, которая только что пришла из детского садика. Она будто
взахлеб рассказывала ухаживающему за ней деду о чем-то поразившем ее
детское сознание.
Когда все тесемки и узлы были отвязаны,
напротив Михалыча стояла, уперев руки в бока, темноволосая, кудрявая
девица в походной шляпе с широкими полями. Она широко улыбалась, а
Михалыч смотрел на нее по-отечески и тоже немного приподнял щеку, что
означало ухмылку.
- Хороша, да? Мальбрук в поход собрался, да? Я
сама знаю, что нелепо выгляжу, но нам девицам, никогда в жизни не
видавшим сельской местности, простительно. А грибы здесь есть? А я вот
слышала…
Она продолжала говорить, когда Михалыч одновременно махнув рукой и головой сказал «эк», пошел в сени.
Известно о девице вот что. Звали ее Людмила Лисицына.
Пять раз она пыталась выйти замуж, но по разным причинам свадьбы
расстраивались накануне бракосочетания. Она часто прибывала в
нескольких компаниях одновременно. При этом компании были диаметрально
противоположных интересов и Людмила одинаково невыгодно выглядела в
каждой из них - не получалось никуда корректно инсталлироваться. Но она
вроде и не замечала никакой несуразности происходящего: дружила с
готами, тусовалась с реперами, выпивала с гопниками, посещала театры и
музеи, снимала кино, гоняла на мотоцикле. Все отношения и дружба были
искренними, но приторными с подозрением на фальшивость. А если
попадался какой-нибудь дяденька с деньгами и амбициями, из тех, за
которыми гоняются иные разборчивые девицы, то тут же оценивал сумму
обладания Людмилой как чрезмерно высокую. Подружки всех мастей
подшучивали над Лисицыной, за ее спиной откровенно отряжали ее в дуры и
злословили.
Людмила поменяла кучу работ и деятельностей. Она
пробовала себя в исполнении песен в заведениях типа "пельменная "У
Карэна". Работала журналисткой и писала неплохие репортажи. Рисовала
картины. Применяла свои университетские знания в офисах, набитых
планктоном и мелкими, быстрыми, поджарыми хищными рыбешками. Имела опыт
работы няней. Стояла за стойкой бара, накладывала гримм капризным
актрисам и мастерила сайты.
- Это, значить, ты на сколько приехала? - спросил Михалыч, когда его гостья попархав уселась за стол.
Михалыч как в старину наливал чай себе в блюдце и вприкуску его пил, но
прежде долго дул, охлаждая. Видно, что ему процесс доставлял
удовольствие. Михалыч был непьющим, поэтому, наверное, и любил чаепития.
-
Отправили меня на три месяца, - сказала Люда и по-мальчишечьи
сощурилась, выражая сомнение, - но я думаю, что вызовут и раньше.
Задание уж больно странное. Приехать, сказки пособирать, записать все,
по электронной почте отправить и уехать.
- Это-ж, значить, как
это? Желестронной почтой? Снимать будешь? Меня тоже сними с бабкой
Анисьей. И по теливизеру покажи. Да? Да-а... Тут до тебя геологи были.
С год тому. Оне тоже чего-то все время записывали и копали.
Покопают-покопают, запишут. Потом в тайгу далеко уйдут - дней шесть не
видать. Придут, просят - дядь Миш, дай пить да есть. А я што? Да нате
вам...
Михалыч тоже мог долго рассказывать о том, что да как
происходило в его не очень богатой на события жизни. Люда пила чай из
чашки и слушала. Она так и не сняла с себя шляпу.
- А ванная у вас, Михаил Михайлович, есть? - спросила Люда.
- Ванная? Есть. Корыто на заднем дворе стоит. Очень хорошее корыто. Железное.
Про ванную она так спросила - "а вдруг". Очень хотелось занырнуть в
прохладную ванну после жаркой дороги. Но ванная не светила, кажется.
Зато какой колодец! С широкими досками по бокам, на которые ставятся
ведра. С зеленым мхом. И травкой вокруг. Настоящий колодец с вкусной
ледяной водой, отдающий дубом или чем там у них отдает вода-то...
Михалыч и Люда после чая вышли на улицу. Уселись - он на завалинку, она
на крыльце. Дом стоял таким образом, что солнце в полдень не
бомбардировало прикрылечное пространство. Здесь была тень, а вокруг -
жаркое солнце и горячая зелень. В зарослях стрекотало, в ветвях
чирикало, кругом жужжало.
Михалыч достал газетный лист,
оторвал и с аккуратностью, на какую были способны его узловатые
стариковские пальцы, свернул длинный кулек самокрутки, в который набил
сушеного, крупно нарубленного табаку, прикурил. Послышался терпкий и
тяжелый запах.
- Да...- сказал он.
- Да-а-а... - протянула Люда.
- А сколь годков тебе? - спросил Михалыч.
- Тридцать один, - сказал а Люда.
Да, ей было всего тридцать один, но ее бесшабашной жизни хватило бы
на тридцать одну. Не сказать, что это выдающийся факт, но он дает хотя
бы малейшее представление о торопящейся жить и ищущей себя молодой
женщине.
Лисицына принесла миниатюрный ноутбук, открыла его и стала набирать
текст. Михалыч заинтересовался было, но потом интерес потерял, так как
по его мнению девка, вместо того, чтобы детей рожать в столице, ерундой
занималась.
Несколько недель назад она устроилась в
издательство. Ее сразу же отправили в такую тьму-таракань за сказками,
якобы для нового издания, что ни в сказке сказать, ни пером, так
сказать... Задание было очень странным и необычным
для времени скоростного широкоформатного интернета. Обычно все честно
тырилось и не создавалось ничего оригинального. Таким образом снижалась
себестоимость книжки. А тут главред издательства вызвал к
себе в кабинет новую сотрудницу, усадил и неприлично долго
рассматривал. Люда, говорит,
вы мне очень симпатичны и поэтому хочу дать вам особое поручение. Вам,
говорит, нужно совершить экспедицию в отдаленные и малонаселенные
уголки нашей Родины и привезти уникальные, нигде не издававшиеся,
естественно созданные сказки. Заодно можно записать поверья, придания и
прочую
лабуду. Лучше, если отчеты будут записаны в виде дневника, чтобы
понятно было, как Вы, Люда, в экспедиции себя ведете, с кем
встречаетесь и что
вообще происходит вокруг вас. Можно ли вам доверить это?
Люда взорвалась. Она носилась по
магазинам в поисках вещиц, которые пригодятся ей в походе. Строила
планы, заранее мечтала о трудностях походной жизни, замирала от одной
только мысли, что впереди самое интересное в ее жизни приключение.
К Михалычу ее назначили заранее. У него квартировались все, кто
приезжал по делам или имел какое-то дело в другом месте - Михалыч жил в
казенном доме. Своего не имел, по причине того, что десять лет назад
его имущество сгорело. Тогда его поселили временно. Но нет ничего
постоянней временного решения - Михалыч прижился.
***
Прошло две недели, с момента приезда Лисициной...
Людмила познакомилась со всеми жителями деревни. Она методично обходила
дворы и выспрашивала о сказках. Никто ей ничего не рассказывал - ни
деды, ни бабы. Весть о ненормальной городской жительнице мгновенно
разнеслась по поселению. Над ней посмеивались. Бабки, лузгая семечки,
следили за чудно одетой девицей. Каждой было приятно, что девка
приходила и интересовалась житьем-бытьем, но никто в толк не брал,
что-же нужно этой полоумной.
Уверенность в том, что с заданием
она справится, сначала у Людмилы таяла. Потом появилось недоумение.
Потом полное разочарование и тоска.
Люда возвращалась к Михалычу
и пыталась рассказать о своих неудачах. Найти хотя-бы ниточку, за
которую можно было бы потянуть и выудить историю-другую старины
глубокой. Но ничего не выходило. Михалыч махал на нее руками и шел
кормить кур.
Люда была в отчаянии.
- Да што ты убиваешься-то? Не было у нас отродясь никаких сказок, - сочуственно сказал Михалыч.
- Как-же... Как-же так... Деревня, а нет сказок! - чуть не плача, сказала Людмила.
- Да так и не было. На вот. Погрызи тараньку. Зубками ее, зубками!
Люда взяла рыбу и принялась машинально ее чистить. Она сокрушенно
качала головой. Михалыч слышал, как она бормотала: "Рыбка, моя,
рыбка... Какая же я несчастная... Почему же сказок нет... Как же я
обратно поеду..."
Михалычу стало жалко девушку. Он пошел в
сени и украдкой, тихонько утер рукавом лицо. За две недели он
привязался к этой доброй и бедовой особе. Однажды она довела его до
неудержимого смеха, когда примерила на себя хомут. И смеялась вместе с
ним. Странно, но, насколько он знал, городские никогда не мыли пол - а
эта, даже без разрешения и какого-то смущения взяла и стала сама
убираться в избе. И готовила тоже сама.
Пока шли эти две
недели Михалыч много чего нового узнал. Люда ему рассказывала,
перескакивая с темы на тему. Она говорила складно, но много непонятного
вворачивала в разговор. Охотно объясняла в особо трудных местах.
Михалыч постоянно забывал выражения и переспрашивал. К концу второй
недели он сам допускал их в речи. Пока что остановился на двух особо
понравившехся: "пипец" и "ван сек". В основном этими словами ругался
на куриц.
А еще Михалыч прознал, что Люда была целомудренной.
Спросил у нее про жениха и по верным признакам определил - нету у нее
жениха и не было никогда. Удивился. Но дальше выспрашивать не стал...
- Поди, хоть чайку попей. Принести штоль?
- Не надо.
- Вот что... Не знаю, как тебе помочь. Сама сочинить не смогёшь?
- Не умею я. Пробовала уже.
- Жаль...
- Все равно не стала бы обманывать никого. Зачем же я ездила...
Михалыч присел рядом с Людой:
- Давай рыбу-то... Искромсала всю. Давай почищу.
- Нате.
-
Людк, а Людк... Может ну эти сказки-то, а? Может жить останешься? Вон,
в избе сколько места. А жратвы хватит на цельный конный полк. А? -
сказал с надеждой Михалыч.
- Может и останусь, - ответила Люда не очень уверенно.
-
Вот и хорошо, - сказал повеселевший Михалыч. - Ты не расстраивайся.
Кому нужен этот город, чего ты там не видала? У нас тут хорошо.
Природа. Бабы на святки песни поют. Поют, да частушки рассказывают. Ты
потом увидишь. Их наш кузнец на магнитофон записывает. Он у нас
грамотный. Говорят, тоже в Москве был. Книжки вроде писал...
- Кузнец?!
- Да, кузнец. Он за лесом живет. Не в деревне.
- Писатель?
- Писатель - не писатель, но грамотный.
Люда убежала.
***
После вяленой рыбы дико хотелось пить. Она попросила воды. Он
зачерпнул ковшом, подал. Она обожглась ледяной сталью и попробовала
жадно пить. Ей не удалось это сделать - вода была холодная.
- Пейте медленно, - сказал он, - не то простудитесь.
Она стала пить маленькими глотками и почувствовала что остывает.
-Что вам угодно? - спросил он.
От кузнеца такое обращение было странно слышать. Привычнее, или,
быть может по-книжному, было бы принять что-то хамоватое, грубое. Он
склонил голову.
- Сказку, - сказала она.
- То есть как это?
- То есть так это. Сказку мне расскажите. Здесь все с ума
посходили. Деревня, а никто сказок не знает. Я хожу, хожу, но меня
только про Москву спрашивают, да как живет президент, не болеет ли. А я
приехала за сказками, понимаете вы? Ехала, ехала, так надеялась, так
ждала... А тут такая засада. Но ведь не может быть, чтобы места были
вовсе без истории. Ведь так не бывает, верно? Ведь глушь... А тут даже
какого-то Андрея Аршавина знают. Сыночком называют. И телевизор смотрят.
Он плохо показывает, а они его смотрят. Дикость какая.
-Здесь всего полторы сотни километров до магазина, в котором
телевизоры продаются. Нет ничего удивительного в том, что люди их
покупают.
Людмила снова принялась пить. Вода отдавала железом.
Кузнецу было лет тридцать пять или около
того - за окладистой бородой не ясно. Да и борода, как правило, чуть
прибавляет видимого возраста. Он носил русые длинные волосы и был широк
в плечах. Но на былинного богатыря ничуть не походил. Если бы он застыл
в камне или был хотя бы нарисован, то, возможно, приобрел вид
эпического героя. Hо сейчас, когда видна была его манера двигаться,
героики не было. Но присутствовала необычность. Например, в одежде.
Кузнец был одет в белоснежную, кажется даже накрахмаленную, рубаху. На
нем были светло-серые штаны. Кузнецкий фартук был неширок и абсолютно
чист.
Люда рассказала ему, что приехала сюда в филологическую
экспедицию, что он последняя ее надежда и что она, уже не знает, что
делать. Кузнец слушал серьезно и внимательно, не перебивал. В конце
рассказа он потянулся и сказал, что знает, как помочь.
- Но сначала расскажите мне, пожалуйста, про главного редактора Вашего издательства. Как он выглядит?
-
Ну, он такой... Ходит в очках. Волосы короткие. Глаза... Не помню,
какие глаза... Руки помню. Руки у него очень ухоженные, будто он
пианист. Но он на пианиста не похож. Такой... Пухленький немножко.
- Руки... - задумался кузнец.
- Зовут его Аркадий Георгиевич... Лет ему вроде бы сорок.
- Георгиевич... - повторил кузнец.
- Почему вы спрашиваете?
- Так... Для себя. Приходите завтра в шесть часов вечера. Я вам помогу.
- Спасибо.
***
- А кто он, этот кузнец? - спросила Людмила.
-
Человек, - ответил Михалыч. - Нормальный мужик. Как - кто? Приехал
давно уже. Вежливый и образованный. По матушке не ругается. Долбит там
себе... Кузня у него справная. Делает все с душой. Денег не берет. И не
пьет.
- Странный он какой-то.
- Ты, Людк, на себя погляди, -
усмехнулся Михалыч. - Ты не смотри на одёжу-то. И похлеще бывает. А
мужик он хороший. Понравился, аль нет? Что смотришь?
Михалыч налил в блюдце еще чаю и прищурился, разгоняя парок от горячей воды.
***
За дождями, за весенними туманами там живет наша любовь. Иногда она не
пишет и не дождаться от нее никакой весточки. И от этого нам бывает
грустно и мы забиваем свою жизнь песком ложных важных вещей. Таких, как
неудобный костюм на выход или отсутствие билета на вход.
Рытвина
на перекрестке, что перегородила дорогу к любви, бывает большой. Такой
большой. По макушку. Подпрыгнешь, все равно ничего не увидишь. И
прыгай, не прыгай, без толку. Тогда сядешь у этой рытвины и начнешь
ждать чего-то. Палатку разобьешь, костерок разведешь. Потом окажется,
что рытвина, как проблема, проблемой уже не является и рядом с ней
вместо временной палатки - дом, приусадебное хозяйство и бог его знает
что такое. И сидишь ты у этого, про что бог знает, сиднем.
Так сиднем сидел кузнец, когда пришла Людмила.
- Вот, - говорит, - пришла я.
Мол, давайте, про что обещали.
- Ну, садитесь, слушайте.
И она стала слушать. Он рассказывал историю за историей. Она аккуратно
записывала в специальную тетрадь все, что говорил этот кузнец. Сказок
было очень много.
Она приходила каждый вечер в шесть часов.
Садилась, а он говорил - слушайте, и рассказывал. Пока говорил, смотрел
вдаль. Потом ждал, когда она запишет, потом снова говорил и смотрел.
Первая история, если ее кратко пересказывать, была такая.
Один человек встретился сам с собой. И стал он сам с собой дружить.
Все, что самому себе нравится, то и другому самому себе нравится; куда
ни пойдет человек и другой туда же с ним. И так сам себе он надоел, что
стал раздражаться на самого себя. А тот, другой, стал раздражаться на
самого себя тоже. В конце концов разошелся человек сам с собой, а
сошелся со своим антиподом, которого сильно не любил, но жили они в
согласии. Потому то и гармонична природа - кто-то поет, а кто-то
подпевает.
Вторая такая.
Однажды черепаха Соня пошла погулять. Гуляла она,
гуляла и вдруг за ее спиной кто-то поздоровался с ней. Она обернулась -
никого. Подумала, что показалось. Пошла дальше. А кто-то снова к ней
обратился. Потом - опять. Что же это такое! - подумала черепаха. Кто
ты? - спросила она. Голос и говорит - я алмазная черепаха на огненном
зеленом шаре. Я не вижу тебя, - сказала Соня. Придется просто поверить
- сказал голос, - ты можешь представить меня кем угодно, но лучше
алмазной черепахой на огненном зеленом шаре. И мне приятно, и тебе
интересно. Стала Соня противится. Нет, говорит, ты не тот, за кого себя
выдаешь. Я не вижу тебя, поэтому не могу понять кто ты и что такое.
Долго они говорили друг с другом о том, чем же голос на самом деле
является. Так и не пришли к общему мнению. На том и расстались. А голос
тот был душой черепахи Сони. И следовало ей поверить в то, что голос -
алмазная черепаха на огненном зеленом шаре. Так как вера - язык души.
Только через веру может всякая черепаха разговаривать со своей душой.
Третья история такая.
Однажды
попали в западню три оборотня. Европейский - волк, азиатский - лиса и
международный - медведь. И стали они пытаться вылезти из западни, но
каждый другому мешал. Тогда волк стал против лисы и медведя силой
бороться, чтобы самому спастись; лиса принялась хитростью волка и
медведя изводить с той же целью; а медведь упорно ждал, когда волк с
лисой передерутся, а сам он один спасется. И могли они спастись, если
бы использовал каждый из них силу, хитрость и стойкость. Но не
спаслись, так как усилия их были направлены не против проблемы, а
против друг-друга. И стал сильный - злобным, хитрый - коварным, а
стойкий - тупым.
И истории продолжались и продолжались...
Людмила Лисицына регулярно отправляла эти сказки в издательство. Там
молчали. Но однажды пришло письмо от главного редактора. Странное
письмо...
"Людмила, здравствуйте, - писал редактор. - Мы
получаем ваши корреспонденции и очень довольны Вами. Мы хотели бы
предложить продлить Вашу командировку. Если Вы согласны - сообщите нам
об этом. Ваша заработная плата будет увеличена в три раза. Я прошу
обратить на это внимание. Срок командировки мы продлеваем до того
времени, пока вы сами не решите вернуться. В случае согласия, мы вышлем
дебетовую карточку, на которую Вам будут перечисляться деньги. О их
поступлении вы можете получать справки через интернет и распоряжаться
средствами по Вашему усмотрению. Искренне надеемся на плодотворное
сотрудничество и ждем Ваших сообщений".
Люда задумалась. Она
пошла на задний двор. Огляделась. Принесла два ведра нагревшейся на
солнце воды. Полностью разделась и окатила себя этой самой водой. Потом
долго стояла с закрытыми глазами и подставляла руки солнцу. Ее тело,
если бы кто-то видел в этот момент, излучало силу и здоровье. А если бы
кто-то дотронулся до нее, то почувствовал бы, насколько тело ее упруго.
Насколько оно девственно и живо.
Люда была девственницей. Никто
из ее женихов не притрагивался к ней. Никто и никогда не целовал ее.
Даже в детстве. Она за свои тридцать с лишним лет не познала мужчину.
Ее гипотетические замужества не анонсировались телесной близостью.
***
-
Знаете, Людмила, - сказал кузнец несколькими днями спустя. - Хотите я
расскажу вам не сказку а быль? Вы уж от сказок-то наверное устали.
- Нет, конечно же я не устала от сказок. Что за история-быль?
- Про человека одного.
- Рассказывайте.
-
Жил был человек. У него был брат и жизнь как у всех. Потом случилось
что-то страшное в его жизни. И однажды этот человек понял, что жить так
больше не хочет и не может. И решил человек этот уехать. Далеко уехать.
От жизни своей и от брата своего. И принялся он собираться в дорогу. И
в этот момент, когда он собирался, пришел к нему брат. Спросил - куда
ты собираешься? Человек ответил - куда глаза глядят. От пошлости вашей,
от занудства, от всего. Сел брат человека, склонил голову и долго
думал. Потом встал, положил человеку руку на плечо и сказал: "Ты
уходишь от нас. От тех, кто заботился о тебе и любит тебя. Ты не
чувствуешь нашей любви. Так бывает. Но нельзя спрятаться от мира.
Нельзя убежать от него и от себя тоже. Даже если ты ничего не
чувствуешь, а кто-то режет тебе руку, разрез - будет. Я люблю тебя и
хочу, чтобы ты не уходил. Но ты не чувствуешь этой любви. Ты уйдешь и
забудешь о нас. Иди. Но наступит время, когда ты получишь от жизни то,
что ждешь. Я тебе это обещаю". С такими словами брат человека ушел. А
человек уехал. И забыл о своем брате. И обо всем на свете. Но настало
время и он вспомнил о любви. Это время настало сейчас.
- Вы о себе говорите? - сказала Людмила Лисицина и раскрыла от удивления глаза и рот.
-
О себе. А Аркадий Георгиевич - мой брат. Когда мы расставались он
сказал, что будет искать меня всюду. А если найдет, то будет продолжать
искать. Но уже не меня, а человека, которого я смогу полюбить. И этот
человек будет чист, как слеза. И этот человек придет ко мне и возродит
меня к жизни. Брат сказал, что положит всю жизнь на поиски, если нужно
будет. Аркадий нашел вас.
- Ну и мудаки же вы, мужики, - сказала Люда.
Она обняла кузнеца и стала гладить его по голове.
- Звать-то как тебя? - спросила Люда.
- Лёня. Леонид, кажется. А может быть Алексей. Алёша.
- Я буду звать тебя Иваном. А сама буду Марьей. Давай? Хочешь? - она немного отпрянула и посмотрела кузнецу в глаза. - Хочешь?
- Хочу.
-
А потом мы будем жить долго. Хочешь? Я нарожаю тебе детей. У нас будет
три мальчика. Хочешь? Ты им сказки будешь сочинять. Давай? Я уж
измучилась вся. Искала, искала тебя. Ты так долго не находился. Я уж
думала, что не найду.
- Почему ты так долго не приходила? Я ждал.
- Потому что ты забрался далеко. Ты бы еще в Аргентину уехал. |
| Категория: Записки пьяной бабочки | Добавил: PavelRodionov (26.11.2009)
| Автор: Павел Родионов
|
| Просмотров: 274
| Рейтинг: 2.0/1 |
| Всего комментариев: 1 | |
0  
 Нереальная реальность. Её подложили, она узнала и с радостью легла. Слишком противоречивая героиня - прожжённая жизнью девственница? и бедовая девка которую вдруг оценили (как)? и отправили утешать бедолагу-философа. Красивая сказка с главным героем - девушкой, отправившейся за тридевять земель вызволять Ивана-умного. |
|
|
|
|
|
