Читать далее »]]> 40 и 18 – такие цифры сегодня были актуальны у Ларисы. Она их напевала, прибавляла, вычитала и даже умножала мысленно. Потом, под струями воды, находясь в душе, закрыла глаза, и эти цифры поплыли в сознании красным и зеленым.

- Мне так давно известно кто ты… Мне так давно известно кто ты… Мне так давно известно кто ты… Но что же делать, если не играет… в моей душе твоя пластинка… — вдруг запела Лариса. 

Сегодня Ларисе исполнилось 40 лет, и по этому поводу она решила сделать себе грандиозный подарок, который давно задумала. Накануне для этого подарка она расчистила огромный кусок своей московской квартиры – просто-напросто вынесла на помойку все книги, которые у нее хранились на не по-женски устроенном стеллаже, сделав ровно 40 ходок до мусорного бака, находящегося недалеко от дома. Книги были разной ценности и разного возраста. Среди них встречалось довольно много старинных и ценных книг, но Лариса решила не мелочиться и выбросить их все. Кстати говоря, если бы она обладала желанием и терпением, то смогла бы отдать книги в букинистические комиссионки и выручить весьма и весьма кругленькую сумму. Это был бы также символичный подход, потому что (ах, эта ирония судьбы!…) сумма могла составить около 40 тысяч долларов. Совсем не мелочь. Но не в Ларисиной системе ценностей.

Как же ей пришлось помучаться с уродливым, похожим на мужчину с вывернутыми ключицами и неприятным волосатым задом, стеллажом! Но, вооружившись отверткой, молотком и даже гвоздодером Лариса приговорила его к смерти через разбор по всем деталям. Целую неделю она с ним возилась – но никого не позвала на помощь. Это было ее пунктиком – Ларисина квартира ее замок, ее цитадель, ее конура, в которую она никого и никогда не приглашала. Однажды был в ее квартире мужчина, но это было так давно…

40 – эта первая цифра сегодняшнего дня для Ларисы — основное праздничное блюдо, виток жизненного цикла, полная корзина опыта, которая у некоторых скучных и бессмысленных людей превращается в корзину грязного белья. Ларисиными трудами 40-летие было приятным и волнующим праздником, хотя именно ей Бог, в которого Лариса не очень-то верила, много чего не дал, чтобы было радостно встречать свой сороковой день рождения.

Всем известно, что женщина при любой возможности прячет свой возраст, предпочитая видеть себя со стороны белокурой юной особой, и воспринимая недоуменные взгляды мужчин, с отвращением разглядывающих молодящуюся старушку, за недвусмысленные призывные невербальные посылы самцов. Мать моя, да я еще даже очень ничего! В случае с Ларисой было совсем наоборот. Она не стеснялась своего возраста, радовалась ему, восторгалась им, купалась в зените зрелости. И вела двойную жизнь… Но об этом чуть после. Для начала попытаемся большими мазками нарисовать бытие и внешность Ларисы.

Она выглядела в свои сорок на свои сорок пять, а то и больше. Нескляшная, скособоченная, длинная как жердь, она была похожа на Кихота, только без бороды и без Санчо. В ее взгляде можно было разглядеть безумие, но не фатальное, а обыденное, бытовое, — то, которое можно заметить и у толстой тетки, с натугой тащащей тяжелую сумку, или то, что мелькает в глазах людей алчных, жадных до денег или академических знаний. Понятно сразу, что такой человек как Лариса живет отдельно, отрешенно, в своем замкнутом мирке, и никого в этот мирок не пускает – да и никто в подобные мирки попасть не стремится: завидя женщину со страданием во взгляде, увидя в ней чужой обман, мужчины бегут. Лариса была похожа на восторженную дуру, но таковой не была. Просто пришибло ее плитой жизни, и она такой пришибленной ходила, подпевая сама себе.

Она была некрасивой. Об этом не стоило говорить, ведь всякий человек красив по-своему, но раз уж речь идет о внешности и восприятии одного человека другим человеком, то стоит и упомянуть, что окружающие Ларису не находили привлекательной, и это, совершенно понятно, не способствовало ее социальной адаптации. Она была будто бы микроскопическая собачка дрожащая у неумного хозяина: он оберегает ее от других собачек и кошек, загоняя в нестабильный мир одиночества, полный страхов и отчаяния, вместо того, чтобы пустить в стаю, куда ее гонят инстинкты. Ведь эта собачка в своих снах страшный волк, который привык, чтобы его боялись. И собачка эта, вынырнув из своих сказочных грез, никакого опыта кроме них не имея, бросается с лаем, чтобы куснуть за ногу проходящего прохожего, такого же нервного и неуравновешенного, как и она сама. И получает пинок, — заслуженный и несправедливый одновременно.

С отсутствием социализации у Ларисы вышла иная история. Лариса социализировалась в интернете.

Долгое время, такое долгое, что за горизонтом скрылись те события, которые можно назвать было детством и юностью, Лариса жила безсобытийной, тусклой жизнью, пока в ее дом не пришел широкополосный интернет. Она долго осваивала компьютер, который был ей нужен по работе, с интересом относясь к программам, а потом стала осваивать просторы глобальной компьютерной сети.

И нашла там много чего интересного! Что конкретно? Хм… Себя.

Она открыла потрясающий своими возможностями виртуальный мир, в котором она могла быть кем угодно. Она была и актером, исполняющим роль, и сценаристом, эту роль создавшим на бумаге, и режиссером, который силой чужого вдохновения и своей собственной воли вдохнул жизнь в эту виртуальную игру. Ах, она была блистательна!

Привычный вид хакера – прыщавый мальчик или фатально одинокий неопрятный мужчина. И хакерство как философия Робина Гуда – взломай и раздай. Но это все касается гениальных программистов, технарей; людей, стремящихся внутрь вещей; вещей, стремящихся к логике математического хаоса, к упорядочиванию его. И все эти инвестиции в Интернет, все эти стартапы, гаджеты-смарджеты, соль технического прогресса… — все это совершенно справедливо и все так. Но это промышленная основа сети, ее проза – поэзия его заключалась в людях ничего не смыслящих в математике и программировании, в людях, которые стали адептами и фанатиками этой сети, верили в нее, как в рай на Земле, — они не создавали религию, они отдавали свою веру.

Появление людей с интернет-зависимостью было неминуемо. В легкой форме заразилось все общество: проверив почту раз, нажми еще разок… скажи в гулкое ведро интернета слово и слушай его эхо… проснувшись, первом делом включи компьютер… И все такое прочее.

А Лариса, как будто бы была создана для Интернета. Она чувствовала людей, которые находились в нем, их желания, их тайные и явные страхи, их вовлеченность в процесс серфинга по просторам Сети.

Лариса была гениальным юзером имеющим в своем арсенале 18 личин.

Вот и стало известно о числе 18-ть, которое было актуальным для нее сегодня. В свое 40-летие Лариса чувствовала себя на 18-ть и имела 18 виртуальных обличий, в которых она появлялась в Сети.

В Интернете была ее суть, там она обрела дважды по девять кошачьих жизней, и расцвела. Она там любила и ненавидела, ее желали мужчины разных возрастов. С некоторыми она даже созванивалась по телефону, но под разными предлогами уклонялась от встреч. Мужчины недоумевали, теряли аппетит, интерес к работе, связи, деньги… Она управляла жизнями и чувствовала себя великолепно! На 40-летие она решила поставить навороченный компьютер, для этого расчистила место и приготовилась ждать, когда ей привезут огромную супер-дорогую стационарную машину с акустической системой и здоровенным экраном.

Читать далее »]]> Странно было просыпаться. Будто бы не из сна она выходила, а из ватного алкогольного забытья. Довольно явственно из тумана выступали то мама, то слон с длинным, как сама жизнь, хоботом. Потом все включилось внезапно и явственно. И нахлынула смутная тревога.

Она лежала на кровати, смотрела в потолок и думала, как не хочется вставать на работу. Потом вспомнила, что сегодня воскресенье и раскинула широко руки в стороны, потягиваясь. Но беспокойство не проходило.

Потом она вспомнила, что на работу сегодня ей идти не нужно, что ей вообще идти никуда не нужно, потому что незачем и нечем. Нечем ходить…

Она вспомнила, что сегодняшнее утро похоже на то, что было год назад. Ой, Господи-боже мой! Уже год прошел с того злосчастного утра, когда она узнала, что в ее жизни случилось самое яркое и самое странное приключение, которое никогда уже не забудется и к которому нужно привыкнуть и жить с ним, подстраивая, подмеряя свое состояние к факту существования этого самого приключения.

Итак, год назад ей кто-то отрезал ногу. Нога была отрезана по центру голени. Как и кто это сделал, оставалось загадкой – девушка вечером легла спать, еще в то время, когда матери не было дома, потом проснулась без ноги, когда встревоженная мама вошла в ее комнату, готовая устроить скандал. Вместо скандала вызывали скорую и милицию. Причем, медицинская помощь оказывалась как маме, так и девушке без ноги.

Выяснилось, что накануне девушка вернулась домой с работы уставшая. Мамы не было дома, и девушка решила пораньше лечь спать. Она разделась, включила ночник, чтобы мама не будила, заглядывая проверить – спит ли дочь или еще не пришла. Потом уснула спокойным и долгим сном. А когда проснулась через несколько дней в своей же постели, оказалось, что у нее отъята левая нога.

Сначала испугавшись, будто от дурного сна, потом почувствовав себя более осмысленно, но все в том же кошмаре, она задавала один единственный вопрос – как такое может произойти? Этот же вопрос задавала и ее мама, и озадаченные сотрудники милиции. Мама потом слегка тронулась умом из-за этого происшествия. Она время от времени путала последовательность происходящих событий. Чуть позже слегла в больницу и доставила множество хлопот одноногой девушке, пока не умерла.

События года теперь казались довольно пресными. Работу девушка потеряла, мама умерла, дни безлико потекли своим чередом в страшной двухкомнатной московской квартире, в которой поначалу дежурили девушкины подружки. Они оставались ночевать по очереди, а потом эта очередь стала редеть. Три месяца назад она вовсе иссякла. Девушка осталась одна.

Она поливала цветы, крайне скудно питалась и ничего не делала, потеряв интерес к жизни. К ней не приходили бывшие поклонники, с соседями она не общалась, а подружки лишь изредка звонили ей по стационарному телефону. Когда-то свежий евроремонт блёк, квартира зарастала грязью, а девушка сильно пополнела и подурнела.

Много раз приходили из милиции. Задавали вопросы. Догадок не было у них так много, что можно было сказать – этих догадок совсем нет. Месть, алчность, завистливость, давняя или текущая неприязнь – вот основные проработанные версии. Несколько обысков, недоумение близких и родных, слежка, выяснения обстоятельств предыдущей трудовой и нетрудовой жизни – вот методы, которыми пользовались милиционеры, которых так звали по старинке, ведь нынче они уже полицейские. Все проведенные следственно-разыскные мероприятия ничего не дали. Несколько раз открытое дело неблагополучно закрывалось из-за отсутствия состава преступления. Ну, не знали они, что произошло с этой чертовой девкой!

Не знала об этом и девушка. Тупо глядя в потолок или на улицу, она в задумчивости скребла по подбородку ногтями, — давнишняя привычка, обозначающая крайнюю степень ухода в мыслительный процесс, и задавала тот самый вопрос – как это могло произойти с ней? Кому нужно было отнимать у нее ногу?

Однажды, когда она вышла из квартиры в магазин, и уселась передохнуть на скамейку, к ней подошла соседка и неделикатно, с места, стала говорить о том, что она понимает трудности одинокой бедняжки, потому что сама лишилась мужа в сорок лет, и как без рук теперь… Старухе было примерно за шестьдесят. Несмотря на свои совершенно неуместные сравнения, старуха выдала вполне вразумительный концентрат из догадок:

- Я тебе так скажу… Сделать это мог черный человек с черной душой. Он не лишил тебя жизни, не лишил тебя мамы или денег, а он лишил тебя всего, очень точно рассчитав, что потеряв в малом и ослабнув, ты потеряешь все. Автомат будет стрелять без прицела, но будет попадать не туда. Может быть, даже в своих будет палить. Вот и ты так же без прицела стреляешь не туда. Это хитрый человек тебя покалечил. С черной-черной душой. Пройдя мимо и позавидовав, или по другой причине – он тебя лишил света в твоей душе. Слышишь меня? Не так важно из-за чего он это сделал, а важно то, что сейчас. Не найдут его, можешь даже не сомневаться. Он и сам себя не обнаружит, хоть и рядом, верно, может находиться. Рядом с тобой. И удовлетворившись твоей беспомощностью он может быть сейчас уже даже и не помнит – была ли у него против тебя злая воля или как… Он даже и забыл, может быть тебя. А встретив на улице, скажет – ах, да… И брезгливо отвернется.

Девушка не стала дальше слушать полоумную старуху и ушла, если так можно выразиться о человеке, который передвигается, опираясь на две деревянные опоры, олицетворяющие архитепический знак помощи и немощи.

Читать далее »]]> Он поглаживал палочкой песок. Ветер размахивал его длинными седыми волосами, расплескивая их по плечам, путаясь в бороде. Он смотрел голубыми глазами вдаль и подергивал ногой, как нетерпеливый ученик.

У пристани собрались люди, они ругались и кричали. А старик смотрел на них, сквозь них и вдаль, вдаль, вдаль.

Потом он посмотрел на меня и сказал голосом стальным, долгое для него время не испытанным на звук: «А вот нельзя удивляться, что Россия пьет, ворует и весьма сильно отличается от замкнутой, вежливой, не всегда адекватной Европы».

Я удивленно посмотрел на него, хотя внутренне не удивлялся. Я знал, что будет продолжение.

- Процентное соотношение образованного, культурного и элементарно воспитанного общества против быдлячего, тупого, слабовольного — не на стороне России, — сказал старик. — В Европе больше этой раздражающе надменной, изредка — в самом деле — интересной, касты, которую можно условно назвать — интеллигенция. Почему условно? Потому что термин интеллигенция имеет размытое значение. В общепринятом понимании (поищи у себя – ты найдешь архетип) — это обязательно образованный человек в очках, нерешительный, рефлексирующий. В моем понимании (и я добавляю это в определение) интеллигент — это воспитанный человек, ровный и понятный в реакциях, образованный (безусловно) и образующийся (это по желанию). Всегда — не пустой: с внутренним наполнителем в виде увлечений, интересов, кипой заблуждений, исканий, грузом побед и поражений. И вот таких людей в России крайне мало.

Ему потребовалось целая куча времени, чтобы провентилировать легкие, так как долгая речь сейчас вымучивала его. Но глубокое дыхание было ему полезно, поэтому я терпеливо ждал, когда он закончит. Потом я взялся за поручни тележки и отвез старика подальше от кричащих на пристани.

Когда я отъехал достаточно далеко, старик молча и согласно кивнул, потом продолжил, будто бы прервался только секунду назад: «Россия, пройдя через многие страдания, вдоволь подавила этот класс людей. Подавляющее число жителей страны победившего социализма — потомки крепостных крестьян. И да, — та красивая девушка, и да, — тот молодой парень, — они родственники грязного и темного племени. Неумного, неграмотного, пьяного, делавшего вещи, за которые стыдно…»

Я всегда мечтал так изъясняться, как он. Помнится, я купил себе радиоприемник с автоматическим таймером и он заговаривал голосом этого человека, будя меня. Я завтракал и страшно завидовал… Я не мог говорить, как он, и это для было ужасным обстоятельством моей жизни. Ай-яй-яй, как я мучился от косноязычия, и как он раздражал меня своим сладкоголосьем!

- Я не люблю врагов России, но и не терплю лицемеров, исторгающих союзы «зато». Разговоры о великой культуре («зато у нас богатая история») и звезда телевидения — Михаил Задорнов друг с другом не вяжутся. И патриотические речи про великость народа — тоже. Потому что находясь на любой высокой точке, где только хватает воздуха, и посмотрев вокруг — вы не найдете слов возвеличивающих этот народ, населяющий такую большую (в самом деле — большую) территорию, полную хамства, тупости и необразованности. Ничего хорошего в России нет, к сожалению. И в ближайшее время не будет. Ведь очень сложно вытравить из себя то, что впиталось. И трудно воспитать то, что выгонялось кровопущением.

Старик говорил не переставая. Он говорил днем, он говорил ночью. Он говорил с такими промежутками, которые не давали возможности устать от его длинных речей. Он все время говорил. И его слушать хотелось. Он плел речистые кружева, в которые приятно было попасть. Иногда он рассказывал истории, а иногда обличительно вещал. Иногда бормотал что-то себе под нос, заставляя вслушиваться в это бормотание, иногда мощным потоком негодования обрушивался на твое сознание, очищая от твоего собственного мнения. Иногда он даже говорил о говорильне.

- Вот наука, которой нужно учить своего ребенка, пока другие дети «ботанят»! – восклицал он. — Память и речь! Все. Больше ничего не надо. Речь — это мышление, память — инструмент этого мышления. Единственный урок, который пригодится в жизни человеческому детенышу — уметь пользоваться памятью и речью. Высвобождается такая масса пространства для любви, жизнерадостности, активности и прочего, прочего, прочего! Огромные пространства для деятельности. Нужно лишь научить ребенка говорить и запоминать, запоминать и говорить. Прав ли человек, у которого детей еще нет, если он рассуждает на эти темы? Но с другой стороны — любому видно, что из детсада, из школы дети выходят безголовые. Может это от того, что я детей не люблю? Может быть, я не люблю детей чужих? Нда… Вроде бы и говорить больше нечего. Сам себя загнал в риторическую ловушку, когда рассуждение перетекло в вопрос, на который невозможно ответить, не выбившись из темы. И это потому, что не был обучен ни памяти ни речи. Ловко я, да? Взрослые, между тем, памяти детской учатся. Ведь несмышленый ребенок учится целому языку быстро. Как это получается? Ребенок запоминает целиком. Сказанная фраза запомнится объемно: звуком, картинкой, запахом, тактильными ощущениями. Взрослые так уже не умеют.

Я вожусь с ним долго и без всяческой надежды на чью либо похвалу. У меня свой умысел.

Кто я такой в свои 45 лет? Мои навыки речи с детства не развиты, но я всю жизнь хотел быть писателем. Мотался с работы на работу, хорошо поднялся на мебельном бизнесе, заимел семью и по человеческим меркам чувствовал себя, в общем-то, прилично. Но эта графоманская мечта была для меня главным неудобством в жизни. Неудобством мелким, неважным для окружающих, по типу маленького камушка в ботинке, но для меня первостепенным – я не мог ограничиваться ведением блога и коротеньких рассказов, рассылаемых моим друзьям для прочтения.

А эта упавшая телевизионная и радио-звезда, помогает мне безвозмезно и я помогаю почти так же. Я нашел его брошенного и забытого во Владивостоке. Край мира. Я вожу его на тележке, слушаю его, записываю за ним и являюсь для него единственным благодарным слушателем. Он не знает, что я пишу книгу, но догадывается об этом, я думаю. Ведь он сохранил ясный и острый, как бритва, ум, способный вербализировать любой полет мысли.

Я восхищен, моя книга растет.

В свои 45 я уже не смогу достичь и процента от того, что может этот человек. Он изящен, он прекрасен, он фантастически понятен. Он учился в детстве в спецшколе, потом в пафосном московском институте каких-то там отношений. И долго потом оттачивал свое ораторское искусство, проводя лекции, как в России, так и в штате Алабама, преподавая экономику. Как по-русски, так и по-английски.

А кто я? Что я могу? Я уже не смогу родить себя в профессорской семье, как у него. Я не могу развить в себе такие же способности, как у него. Я не смогу написать хоть какую-то мало-мальски путную книжку… Хотя издать могу…

И вот я, успешный русский бизнесмен, уехал во Владивосток, бросив семью и работу. Я не знаю – сколько пробуду здесь, рядом с этим стариком. Я постараюсь написать как можно больше, основываясь на том, что он говорит. Может быть десять, может быть – пять или шест книгь. Но я буду писателем. И мне хватит денег на то, чтобы издать произведения.

Пусть я буду почти Шекспиром – оболочкой для гениального писателя и драматурга, но именно мое имя будет стоять на книжных корешках. Мое, мое, мое…

Читать далее »]]> Людмиле снился сон. Будто бы она идет по чудесному городскому парку. А кругом светло-светло, и жара, и духота даже. А она идет, молоденькая, в ситцевом платьишке, сама себе напевая. В кустах, в тенечке сидит в засаде духовой оркестр и выдувает что-то нежное и объемное, будто бы ватой обкладывает прохожих своей музыкой.

Людей вокруг немного. Скучающие мороженицы в чепчиках и вполне даже чистеньких халатиках смотрят открыто и приветливо. За деревьями, за листвой оранжевая буханка автобуса останавливается, и из нее выходят люди и идут в парк гулять. Дети бултыхают игрушки в чугунном бассейне фонтана, а взрослые курят и смеются: женщины в причёсках, мужчины в белых рубашках.

Под липами неспешной походкой «вразвалочку» идет Володя, как обычно опрятный, темноглазый, молчаливый. Улыбается весело. У Людмилы сердце ёкает и она оглядывается вокруг – не видит ли кто, что ее погибший муж идет вот так вот, безо всякого такого… какое там… что должно быть, чтоб… Потом удивление во сне стирается и Люда даже забывает спросить: «Володь, так ты же умер. Как же ты там, а?» Потому что нет никакого «там», а есть «здесь и сейчас» – жаркий день, зной, молодость и радостный восторг.

И вот они, будто бы, идут по аллее. Люда теребит и вяжет руками локоны своих длинных, прямых и рыжих волос. Они идут куда-то вдаль и на сердце у Людмилы покойно и хорошо.

Потом они будто бы переходят из городского парка в сад. И там, в саду, посреди лужайки частного участка стоит, опершись на грабли, людмилина свекровь – мать Володи. Стоит, а немодные очки в роговой оправе у нее сверкают на солнце. И она будто бы поворачивается боком, показывает рукой – дескать, проходите, пожалуйста, я вам рада.

Людмила тоже рада видеть свекровь. Уж лет десять как не снилась покойница. В жизни-то старушка с ума сошла, и жалко ее было, прямо слёзки из глаз сыпались, когда она передвигалась, скрючившись, и глядела телевизор ничего непонимающими маленькими глазками в уродливых старушечьих очках. Никогда в жизни нелюбимая и ай какая недобрая. Но уж больно жалко было ее беспомощную и глупую.

А сейчас она стояла и приглашала в свой сад, который давно уж продали за бесценок каким-то залётным. Как Володя умер, так и продали. Но сад во сне остался. Самый настоящий – с яблонями, с черным домом и ванной, наполненной водой, попахивавшей тиной. Тут вон, и гляди-ка ты, все в цвету! А от дома по-прежнему тянет плесенью и нежилой пылью. Прямо чихнуть хочется. Потом тереть зудящий нос, улыбаться.

По лугу, который стал большой и зеленый с мягкой приятной травкой, прибежала тявкающая собачонка. Ее людмилина свекровь взяла на руки и, ласково поглаживая, стала приговаривать: «Букетик, Букетик. Хорошая собачка. Да, да. Ай, ты мой хороший. Ай, хороший. Да, да».

Люда обернулась, посмотрела на Володю. Он сказал ей что-то. Она взяла его за руку и положила голову ему на плечо. Володя обнял ее и, от того что ухо одно у Люды было закрыто, сказал гулко: «Мам, пойдем обедать?»

На белых скатертях, на самом солнцепёке было накрыто. Бережно и богато: огурцы, картошка, каша, жареный хлеб, мясо и зелень. Ну, и еще чего-то там. Конфеты что ли? Все вкусное и красивое. Есть хочется, ммм! И сели они все вместе есть. Люда подкладывает, свекровь подчует, Володя улыбается радостно: вкусно ему. Свекровь сходила в дом, принесла бутылку наливки. Володя открыл, разлил, все с удовольствием выпили, после того как было произнесено: «За здоровье!», «Да, это самое главное!». В голове у Люды стали летать пузырики, как в шампанском. Она весело сказала: «Какая я пьянаяяяя». Володя посмотрел на нее, потом на небо и сказал: «Хорошая погода сегодня».

А погода была и в самом деле – хорошая. Небо давало столько же синевы, сколько было в людмилиных синих глазах. Она видела себя будто бы со стороны: вот она сидит в летнем платье, лицо в веснушках, волосы рыжие, глаза широко отрыты, а рот смеется белозубо. Вот Володя сидит рядом: такой милый и родной, такой хороший в этой белой рубашке. Держит ее за руку, а сам смотрит на маму свою. Та кивает и произносит: «Охо-хоюшки». Вокруг бегает собачка Букет. Виляя хвостом она, нет-нет, да и привстанет на задние лапы, прельщенная питательными запахами. «Охо-хоюшки».

Потом свекровь говорит: «Пора тебе, Людмила, идти». Куда это? Это зачем это?

- Да, Люда, пора, — говорит Володя.

- Да куда? Куда же это, куда?

- Пора, пора.

- Куда мне идти, Володя? – Людмила еще улыбается, а Вова уже смотрит на нее хмуро.

- Нельзя тебе с нами сейчас быть… Ты потом приходи, ладно? Я тебя здесь буду ждать. Ладно? Иди, пожалуйста, моя хорошая, иди.

- Любименький мой, хороший мой, да куда ж я пойду-то? Куда ж? Чего вы гоните меня? Тут так хорошо!

Не успевает Людмила сказать это, как оказывается она в большом доме со светлыми, огромными окнами. Там много комнат и она бродит по ним, переступая с ковра на ковёр, с пола на пол. Обида в ее груди уже готова вырваться стоном и она уже хватает себя за одежду… Глядь, — а одежда то изменилась! На ней красивый, бархатный костюм лилового цвета, а под ним блузка белая.

Люда остановилась рядом с ближайшим зеркалом, посмотрела на себя. Ну, чудо, как хороша! Кудрявые темно-русые волосы отдают былой рыжиной, черты лица удлинились и заострились, бровь чуть поднята, осанка намекает на уверенность. Люда дивится сама себе и у нее вырывается: «Эх, деловая!». Разворачивается и идет по лестнице вниз, вниз, чтобы прийти к юноше, который играет на скрипке полусидя на вертящимся барном стуле.

- Малой, — окликает Людмила, делая упор на втором слоге, – хватит пиликать, сходи погуляй.

- Бабуль, — отзывается тот, – вообще не хочу. Вот вааще. Предки уехали, и скоро будут. Отец меня к морю отвезет потом, — мы решили покататься на досках.

- А-батюшки! – деланно восклицает Людмила. – А ты поругался что-ли со своей… Как ее?

- Нет, ээээ… Нет, ээээ… Ну-у…. эээ…, — молодой человек неопределенно чертит в воздухе смычком.

- Я поняла, — говорит Людмила.

Она уходит на кухню и долго готовит там неведомые салаты из морских водорослей и грибов. А еще почему-то пироги печёт. Ведь ее сын любит пироги. И внук Ванечка тоже любит. И внучка Оля тоже любит. И сноха… И вообще все любят ее пироги. Ведь сегодня же праздник какой-то. Ведь лето. Ведь лето и значит праздник. Летом всегда праздник. Сын ведь у нее летом родился. Да. Родился летом ее сын. Да.

А сын вот уже приехал. Он покупки разгружает. С обычным — «Привет, ма!», клюет ее в щеку, а вокруг Ванечка и Оленька, и на заднем плане сноха. Ее Люда видит очень плохо, будто через дымчатое стекло. Да и боится на нее посмотреть, ведь между женщинами, у которых один мужчина всегда очень сложные отношения: социально понятные, но эмоционально неструктурированные.

Потом будто бы у сына день рождения. И приходят родственники и опять стол, поздравления, много музыки и даже Лев Лещенко, похожий на Володю. Все пьют шампанское, целуются и обнимаются.

Сноха со сбившейся прической зовет Люду на сцену говорить речь. Люда чувствует, что шум вечеринки вдруг замолкает и на нее, на Люду, смотрит сотня, а может даже тысяча, глаз. Ей неловко и она говорит: «За здоровье!» и поднимает бокал. «Да, это самое главное!», — говорят вокруг голоса, а Люда думает: «Какой у меня сын хороший! Все его так любят. Вон, сколько пришло людей на его день рождения». И потом еще: «Ой, я такая прянаяяяя…»

Людмила наполняется счастьем, теплом и уютом. Она еще немного живет в этом сне, а затем оказывается в заснеженном городе, в небольшом, уютном доме за обледенелым окном. Она смотрит на сумерки и все вокруг покрыто снегом. Вдалеке видны скалы, там полыхает: под Новый год драконы всегда устраивают красивую иллюминацию. Они опасны, но в город никогда не залетают. Они просто слегка беспокойные соседи, которых побаиваешься, но вряд ли станешь стучать им в дверь, когда у них отчаянная вечеринка. И они вряд ли побеспокоят тебя. Они летают черными точками, будто галки, больше ничего.

За спиной у Люды уютно: там горит огонь в печи, там ёлка и свечи. Там пришел в валенках и в бушлате ее второй муж. Он отряхивает с себя снег, снимает рюкзак и крякает, дуя на руки, трет их и будто умывает, поднося к горячей печке – подморозило на улице-то, озябли руки-то.

Люде немного грустно и счастливо. Слегка пересохло во рту. Второй муж приносит ей студеной воды в ковшике, она ее пьет.

Она долго молчит, а второй муж тоже ничего не говорит. На стене тикают часы, в печке горят дрова, от свечей в доме восковой запах…

Люда просыпается. Она еще во сне бредет умываться и чистить зубы. За долгую жизнь ее зубы не растерялись. Они остались белыми. Но вот глаза слегка потускнели, кожа стала дряблой, а волосы совсем потемнели. Она смотрит на себя в ванной комнате, вспоминая сон. Приподнимает бровь, поддается вперед, почти прислоняется к зеркалу, приглядывается.

Потом Люда умывается, встает под душ, и смывает остатки сна холодной водой. Она чувствует себя бодрой и в хорошем настроении идет готовить завтрак. Скоро приедет сын и он (а-батюшки!) привезет свою девушку, на которой хочет жениться. Знакомиться привезет.

Читать далее »]]>

Анне Кащихиной в день ее рождения. За все хорошее.

Он очень хотел, чтобы она не начала говорить. “Лишь бы не открыла рот”, — думал он. Ведь если она начнет говорить, то из нее повалятся банальности и тогда эта девушка перестанет быть красивой. Он представил, что будет сказано и украдкой скривился: некоторые женщины не умеют красиво говорить, кричать и плакать.
Перед ними на столике стояла свеча. Она освещала малое количество пространства кафе. Казалось, будто бы пара выдернута из мрака, а за темно-синим окном таинственное и уютное ничто.
Но на самом деле все было не так. У стойки бара заснул посетитель, через его недопитую кружку пива мягко стелился по барной стойке свет, беззвучно работал телевизор. В дальнем углу, у холодильника с прохладительными напитками, покашливая, шаркала официантка. За окном что-то делал Нигдеград,  странное и непостижимое существо которого отличалось от нуля, а значит — не было ничтожеством без плоти и крови. Плоти было сколько угодно, а уж крови-то… Мегаполис жил.
Они сидели друг напротив друга. В его стакане была темная и густая жидкость, в ее — красное, почти черное вино.
Матвей встал. Еще раз помолился о том, чтобы она ни слова не сказала, сделал рукой неопределенный жест. Затем он развернулся и сделал несколько шагов. Обернувшись, он увидел, что Анна смотрела на него. В ее глазах горели огоньки. Она была ослепительно красива.
Матвей вышел в небольшой коридорчик. Там он нашел дверцу с буквами WC и зашел туда. Он запер за собой, потом огляделся. Туалет как туалет. Пара писуаров, унитаз, умывальник, мыло, сушилка и так далее. Небольшое окно с решеткой.
Улыбин встал туфлями на унитаз, открыл пластиковую раму и взялся рукой за замок решетки. Слегка подергал его, потом вынул из кармана отмычку и спокойно, будто бы занимался этим ежедневно, открыл замок. Толкнув от себя решетчатые ставни, Матвей Улыбин подтянулся и с невероятной для человека в смокинге ловкостью скрылся в темном проеме. В туалете стало прохладно.
Матвей оказался на метровом карнизе, темном и сыром. Он прижался к стене, посмотрел в пасмурное небо, с которого капало. Потом он передвинулся чуть-чуть вправо и нащупал трубу. Ее удерживали далеко расставленные друг от друга железные штыри. Он ухватился за один из них и покачнулся, как маятник. После этого он чуть подпрыгнул и ухватился за другой штырь левой рукой. Потом за следующий, а потом, удерживаясь за трубу обеими руками, он полез вверх.
С востока дул ветер, принося капли дождя. Матвей тысячи раз ощущал этот ветер и эти капли, но сейчас ему вспомнился тот день, когда он расставался с Анной. Это было десять лет назад…
Это было десять лет назад. С востока дул незлой, но холодный ветер, который принес дождь и страшноватые серые небеса. В руках у нее была его судьба, а в его руках было удивление.
Они встретились в маршрутном такси. Небольшая буханка автобуса перевозила из одной части Нигдеграда в другую людей. Среди этих людей был Матвей. Он сел в автобус почти с конечной остановки и поэтому не искал места, а разместился на своем привычном — четвертом спереди. Чтобы не слышать людей он включил кассетный плеер, который носил на поясе.
Пока автобус ехал, люди много заходили, но мало выходили. В итоге автобус был переполнен. Даже сидящему Матвею было неудобно — кто-то наваливался на его плечо.

Матвей слушал музыку. И одновременно мечтал о своем. Он ехал к девушке: беленькой, с хорошей грудью, со слегка топорными манерами и съемной квартирой. С ней он познакомился странно. Сначала с двумя ее подружками, которые пригласили его в гости. Потом уже с ней, увидев девушку на фотографиях в дружеском альбоме. В общем, какое-то нелепое было знакомство: потянулся за двумя, ни одну не догнав, нашел третью. Кроткую, тупую, и алчную. Хотя и нежную. Добившись, что добиваются от девушек, он понял, что эта девушка, полная противоречивых и простоватых достоинств, а так же таких же по сложности недостатков, его интересовать не должна. Не его полета птица. Вернее, не птица даже, а курица. Улыбину стало тоскливо. Но он ехал к ней, чтобы заняться безвкусным сексом и поискать один или два смысла на дне стакана. Или двух.

Странная штука эта судьба, думал Матвей. Вот так не знаешь, не ведаешь, а вляпываешься в отношения, от которых с души воротит, и едешь по этому дождливому городу в душном автобусе. И чувствуешь от всего не подъем, а переворот.

Улыбин сделал подъем с переворотом и оказался на новом карнизе. Слегка покачнувшись, он мысленно отругал себя за сентиментальность, но вспоминать продолжил.

Перед ним протиснулась девушка. Она о чем-то разговаривала с подружкой, лица которой Матвей не видел. Время от времени девушка оборачивалась. Матвей улыбнулся музыке, которую слушал, а девушка, явно обращаясь к нему, что-то беззвучно прошелестела губами. Она была темно-русой, с длинными, густыми распущенными волосами и темными глазами. Она была очень красивой.

Матвей вынул из уха наушник.

- Что-что?

- Я говорю, что мог бы место уступить?

- А хочешь, я тебе его продам?

Она обернулась к подруге, дескать, какой наглец, а? Погляди-ка на него! И ничего не сказала, потому что автобус тряхнуло, и она еле удержалась, схватив рядом стоящую даму за одежду. Потом извинилась за это. Потянулась за поручень, но он был далеко. Она беспомощно опустила руку и посмотрела на Матвея.

- Ну?

- Ты мне на билете напишешь номер своего телефона и место твоё.

Произошла небольшая возня и сделка завершилась успешно. Девушка села на место, а Матвей сунул билет в сигаретную пачку. Потом он вышел из автобуса.

Приехав к своей девушке, он украдкой достал проездную бумажку и, переписав с нее телефонный номер, под которым было написано: «Аня», подсчитал цифры билета. Тот оказался счастливым. Слегка преодолев брезгливость, Матвей загадал желание и съел билет. А за сигаретной пачкой пристально следил весь последующий вечер. И утром, уже бежал домой, чтобы набрать заветный номерок.

Он хотел поговорить с ней со всеми удобствами. Пришел, скинул с себя волглую одежду, пропахшую табаком и дешевыми духами, залез в ванную и позвонил. Анна ответила. Но говорить не смогла. Зато она записала его телефон и пообещала перезвонить, как только сможет.

Матвей Улыбин был разочарован. Он уже встречался с ситуациями подобного отказа. И, расценив, что лучше уж синица в руке, в ванной помечтал эротически об красивой Анне, потом помылся, и благополучно о девушке забыл.

Прошло несколько дней. Она позвонила ему сама. И странно, что застала его в той же ванной и в том же виде. Матвей перебрал лишнего и теперь отмокал.
Они стали говорить. Разговор складывался хорошо. Анна была возмущена, что нахал разговаривает с ней, будучи в том месте, где лилась вода, но этот факт лишь подогрел ее интерес к необычному молодому человеку. Они нашли, что у них много общего: что были заняты все эти дни не просто так, а что у их матерей одновременно праздновались дни рождения; что у мам отчества одинаковые; что сами они тоже одного зодиакального знака; что у них есть похожие жизненные обстоятельства — оба потеряли отцов в одном возрасте.
Матвей чувствовал вдохновение. Он говорил, и почти не думал над сказанным, как это делал на работе. Там он заикался и мямлил — ему мешала привычка думать о том как сказать, вместо того — что сказать. Это угнетало его сознание, вводило в ступор. А тут он осмелел и говорил ровно, хорошо, аж самому нравилось. Почти не прислушивался к сказанному, не любовался красивым голосом. Просто говорил. И это говорение вызвало у него восторг и душевный трепет.
Неужто влюбился?
Он не заметил, что девушка, в общем-то, не поддерживает его беседу. Сначала она вроде вступила в разговор, а потом надолго замолчала. Она была своеобразной заводной игрушкой — он понял это потом, гораздо позже того времени, когда изливался велеречивой тирадой, сидя в ванной. Не сказать, что Анна не участвовала в разговоре. Нет, она поддакивала и отпускала междометия, но логика у ее восклицаний отсутствовала. Как и она сама. Будто бы вышла из комнаты, потом вернулась, а во время ее отсутствия объяснялись правила игры. И, не зная этих правил, приходилось делать вид, что: «а, ну да, конечно», «да что вы говорите?», «вот именно так!», «а это что еще такое…» и так далее.
Вот так они и познакомились.
Улыбин подтянулся, схватился за трубу. Повис, ухватившись одной рукой. Прижался к холодному, шершавому бетону. Почувствовал его запах. Подумал, будто бы он висит на каком-то огромном чудовище, которое отвлеклось и смотрит в другую сторону. Ему и дела нет до муравья, ползающего по его спине. Оно в другом месте находится, но сознание может в любую секунду вернуться и смахнуть живое существо с его неживой, шершавой и мокрой пластины.

С девочкой, которая была у него до Анны, вышло некрасиво. Ее звали Таня.

Она была из областного города и спала со своим начальником, мало, в общем-то, скрывая этот факт. Девочка из глухой провинции в индустриальном, многомиллионном Нигдеграде, что-ж вы хотите? Выживать как-то надо. Улыбин, кстати, даже видел этого брюхана как-то. Зашел в офис к ней, так как она задержалась на работе, и оказался в длинной, грязной комнатке с паркетном полом. Там, на длинном столе, накрытым по поводу дня рождения сотрудника (или сотрудницы – точно не вспомнить) стояли пахнущие сталью бутылки с водкой и пожухлые салаты. Кое-где валялись бутерброды с красноватой, подсохшей, чуть вспотевшей колбасой. Брюхан тряс ему руку, когда узнал, чей парень зашел в кабинет, и улыбался. Присутствовавшие там, тоже улыбались. Было пьяно и душно.

Теперь, когда была Анна, Таня стала не нужна. От нее не было прока и перспектив. Ну, кому нужна поблядушка из области, снимающая квартиру на пару с какой-то невразумительной девочкой? Вернее – не кому, а для чего… Была нужна, а сейчас нет.

Таня не понимала, что происходит. Куда запропастился ее Матвей и почему. Она звонила. Часто. Отправляла ему сообщения. Тоже часто. А он отвечал. Редко. И неохотно. Было понятно, что что-то не так. И однажды, вдоволь наизводив ее, втайне испытав злорадство за потные ручки брюхана, он признался. Так, мол, и так. Я люблю другую.

Но до этого он уже побывал в постели у Анны. Случилось это вот как.

Сначала было одно свидание. Анна пригласила его к себе домой… На грибы. Она сделала большое блюдо с грибами – то ли запеченными, то ли пожаренными, да залитыми сырным соусом, и угощала его: подстриженного, аккуратно причесанного, в новой рубашке, пахнущего одеколоном. Он принес цветы и шоколадку. Она ходила по квартире в обтягивающем костюме, состоящем из шортиков и футболки. Футболка эластично облегала небольшую, но будто вырисованную грудь. От шортиков Матвей тоже оторваться не мог. Взглядом, естественно. Это были игры, как водится. Она знала, куда он смотрит. И он знал, зачем она это надела.

Вечером он целовал ее, закрывая глаза. А когда открывал глаза, он с удивлением обнаруживал, что она внимательно смотрит на него. Ну и слегка постанывает.

В тот вечер он, может быть, и остался бы у нее, но вернулась с работы ее мама, и остаться не было никакой возможности. Когда Анна вышла его провожать к подъезду, было уже темно. Матвей поцеловал ее на прощание, она была одета в халат и ёжилась. Матвей пошел в сторону дороги. Обернулся и увидел, что девушка его осеняет крестным знамением. Это действие задело его и надолго осталось в памяти.

Он не уехал домой тогда. Обтягивающая футболка, шортики и поцелуи расшевелили естество Матвея и он, взяв такси, поехал к Тане. Это было дешевле и быстрей, чем добираться к себе домой на другой конец города. Занимаясь с Таней унылым и утомительным сексом, Матвей думал об Анне, и ее беззащитной фигурке, стоящей в световом проеме подъезда и поднимающей руку для религиозного жеста.

А вот затем было второе свидание. Он назначил встречу. Он решил, что эта встреча уничтожит его сомнения, относительно Тани. Дескать, правильно ли я делаю, когда сплю с одной, а мечтаю о перспективах с другой? Вернее – о другой с перспективами, с перспективной другой.

Свидание было назначено на 12 часов в субботу. У фонтана. На одной из центральных площадей Нигдеграда. Он пришел раньше. Затаился под липами и увидел то, что никак не ожидал увидеть. К фонтану подошла Таня. Она стояла и кого-то высматривала.

Кто заложил? Это была первая мысль. Вторая, спокойная и расчетливая успокоила – никто не мог заложить, да и не надо никому. Таня, хоть и ревнивая, но дура. Зачем ей стоять здесь, если она что-то узнала? Да и если узнала – что с того? Ведь он первым ее заметил, а значит — владеет ситуацией. Другой вопрос – что делать?

Ах, Анна, — думал он… Как тебя увести из этого места.

Анна пришла и встала недалеко, ожидая. Посмотрела на часы, посмотрела на фонтан. У Матвея сердце накачивало вены кровью так, как из сикалок дети обливают друг друга. Шшших, шших, сшшших! Анна прошлась. Встала чуть поодаль. Через пять минут она стала нервничать и прошла на другую сторону фонтана.

Матвей вышел из укрытия. Решительно взял девушку за руку. Буркнул – пойдем, я тебе все объясню. И быстро увел. Сердце стучало, а в венах гудела кровь. Адреналин.

Все решилось само собой. Они сели в кафе и Матвей ей рассказал о себе. Она пила вино, он пил пиво, а потом водку. Сбивчиво Анне рассказывал о своей жизни, о том, что сейчас у фонтана стояла нелюбимая.

Потом, когда он был уже пьян и они вышли из кафе, Матвей спросил – куда дальше? И взглянул в глаза Анне. Она сказала куда. И они поехали к ней домой на такси.

Он помнил, что ее густые темные волосы рассыпались по обнаженным плечам. Она сидела на нем и расстегивала ему сначала рубашку, потом ширинку. А потом они долго и с наслаждением елозили друг по другу, используя для любовных ласок все возможности своих тел.

Улыбин добрался до окна, которое бликовало матово, потому что было очень грязным снаружи. Такими вынужденно грязными бывают цокольные окна. А это окно находилось почти у самой крыши.

Закрепившись ногами и правой рукой, свободной левой Улыбин разрушил этот грязный монолит ударом кулака. Стекло глухо разлетелось. Вниз посыпались осколки.

Еще немного подождав, Улыбин расшиб второе стекло. Зацепившись за раму, он нырнул внутрь, не порезавшись и даже не разодрав одежду.

Было темно и очень душно. Но уже вскоре из разбитого окна повеяло свежим ночным воздухом, а Матвей зажег небольшой светильник и брезгливо вытер руку о платок, неловко уронив на пол тарелку с остатками какой-то еды, явно не домашнего приготовления.

На койке спал лысый, длинный мужчина. Он сильно храпел.

Матвей, закусив губу, постоял над ним, будто вспоминал что-то…

Анна и Матвей недолго мучились над вопросом: «Стоит ли говорить «Я тебя люблю». И они быстро сказали это, зная друг про друга иное. Но иллюзия была дороже. И их встречи стали встречами «по любви», а не «для того, чтобы потрахаться». Более того, и тот и другой стали яростными игроками в этой партии. У нее выходила – роковая страсть с бытовыми ухаживаниями, у него – роковая страсть с бытовым интересом. Она демонстративно мыла посуду и стирала его носки на ночь, менторским тоном объясняя, как нужно чистить зубы. Он, был страстен в сексе, делал вид, что навсегда влюблен, и прикидывал размеры дачи, которая была у нее, но которой никогда не было у него.

Через несколько дней активного знакомства и притирания, в прямом и переносном смысле, молодая пара оказалась на темной, осенней остановке. Они все прощались и прощались, потому что Улыбину нужно было ехать домой. На этот раз, в самом деле, домой. Матвею все казалось, что они не могут наговориться, хотя на самом деле, наговориться не мог только он. Анна молчала, вставляя свои нелепые междометия и глядя на желтые отсветы фонарей на желтой и коричневой листве.

Мимо проезжала машина. Черная или темно-синяя – осенью темнеет рано, и все кошки, как известно… Внезапно машина остановилась, едва проехав парочку. Из машины вышел человек. Лица не видно. Анна встрепенулась, схватила Матвея за рукав.

- Привет, — сказал человек.

- Привет, — сказала Анна.

- Как дела? – спросил человек.

- Хорошо, – ответила Анна.

- Жениха себе нашла?

Возникла пауза.

- Нашла, — почти выкрикнул Матвей и подался вперед.

- Ну, ладно, – сказал человек. – Гуляйте. Пока. Смотри жениха не потеряй.

Фраза про «пока» была непонятная. То ли «пока» = до встречи, то ли «пока» = до времени гуляйте, до поры.

Этот эпизод изменил цвет, звук и запах этой love story. Потому что, во-первых, выяснилось — в 17 лет Анна сходила замуж. И этот человек был бывшим мужем – молодым мужчиной из соседнего дома. С машиной, с перспективами, с претензиями и знакомствами. Во-вторых, Матвей повел себя как настоящий мужчина – не спасовал, а наоборот.

Анна рассказала матери. А Матвей стал гордиться поступком. Но и не совсем гордиться. Он взял Анну за горло. У него был психологический козырь перед этой девушкой. Он выбил землю из под ее ног – если он возьмет ее замуж, то она всегда должна будет знать свое место. Всегда. Потому что он берет ее «пользованную».

Мама же Анны стала приглядываться к новому хахалю. И эпизод этот ее не только не вдохновил, а развернул в суждениях: этот человек, Аня, не стоит крепко на ногах. Это раз. И он пьет. Это два.

Пьет? Верно. Улыбин пил.

Алкоголь менял его. Мама Анны это приметила еще в самый первый вечер, когда дочь привела этого молодого человека в дом. Было предложено вино, но пилось не вино, а коньяк. Мама Анны приглядывалась. Улыбин выпил всего две рюмки, а потом неотрывно смотрел на коньячную бутылку. И он как-то изменился. Мама Анны была уверена – он изменился. Незаметно и неуловимо: но это был другой человек.

Улыбин, когда выпивал, и в самом деле – менялся. Неуловимо, но для наблюдательного человека – разительно. У него изменялся голос, поведение, и даже, казалось, глаза. Они становились какого-то василькового цвета.

И это не было изменившееся поведение нетрезвого человека: измененное состояние сознания здесь было ни при чем. Это было совершенно другое сознание. Чужое. Не улыбинское.

Улыбин бесцеремонно повернул мужчину так, как ему было удобно. Он вытащил из под него простыню и связал ею руки спящего. Тот даже не замычал. Он продолжал спать, выводя рулады храпа. Улыбин сходил к шкафу, еще раз брезгливо поморщившись, вытащил на свет ремень, подергал его, удовлетворенно хмыкнул. «Кожаный», – сказал он вслух. Этим кожаным ремнем Улыбин связал ноги лысого мужчины. Потом достал из внутреннего кармана одноразовый шприц, сделал спящему укол и сел в кресло, ожидая.

Таня продолжала звонить Матвею. Время от времени присылала бессмысленные сообщения с грамматическими ошибками. У нее еще были какие-то иллюзии, а у него чуть-чуть злорадства и запасной вариант.

Однажды Таня позвонила, когда у Улыбина была Анна. Он поднял трубку и поговорил с ней коротко, но нежно. Сказал, что перезвонит.

Анна слышала разговор, и, надувшись, ушла в другую комнату.

Улыбин улыбнулся и сходил на кухню. Там он достал из холодильника бутылку водки и прямо из горлышка отпил, не поморщившись. Потом подождал слегка, поулыбался и пошел к Анне. Он предложил странное: «Ты знаешь, кто мне звонит и зачем. Она считает, что ты меня у нее украла. Хочешь покончить с этим сама? Пойдем к ней в гости? Ты сможешь выяснить с ней отношения».

И Анна согласилась. Он позвонил, предупредил. И они отправились на такси к Тане.

Сначала посидели на кухне, выпили, поговорили ни о чем. Потому посидели в комнате, еще выпили. Вернулась девочка-соседка, которая снимала эту однушку на пару с Таней. Она была смазливой, чернявой, с короткой стрижкой и ровной, загоревшей кожей. Девушки приглядывались друг к другу, оценивая. А Улыбин ухмылялся и выпивал рюмку за рюмкой. Закуску ему подкладывали все три девушки – незаметно для себя, удивительно для Улыбина. Он хмелел и приобнимал в пьяном восторге то одну девушку, то вторую, то третью.

Включили кассетный магнитофон с попсовой мурой, стали танцевать. Свет приглушили. Улыбин делал кренделя. Девушки плясали, на ходу вспоминая движения, увиденные на дискотеках и по телевизору: у двух выходило по-деревенски угловато, у одной по-городски – с основными движениями тазом.

Они что-то кричали друг-другу, когда Улыбин утомился. Он ушел на кухню и заснул стылым сном нетрезвого.

Проснулся Матвей в тепле. Голова его гудела, но вставать и поправляться не хотелось. Хотелось лежать и вдыхать прохладный воздух, высунутым из под одеяла носом. Он чувствовал свободу организма и внутренний подъем. Это было облегченное от сомнений самолюбие, которое держало его очень долго в неведении о мужском превосходстве. Улыбин улыбался. Он широко раскинул руки, подсунув их под две головы с одной стороны и под одну с другой. Несмотря на атрофию половых инстинктов, вызванную алкоголем, он в эту ночь разрядился пять раз. Потому что его сознание жило собственной жизнью и давало организму мощный призыв к действию: он кувыркается с тремя! Он меняет не только позы, но и тела! И груди разной формы и объема дотрагиваются до его груди. Стоны разной тональности достигают его ушей. Бедра с разным темпераментом двигаются с ним в постели! Вау.

Он вспомнил, что забыл. Забыл, что была не пятница, не суббота и не воскресенье, а среда. И необходимо было подниматься на работу. Он встал и пошел пить воду. Потом он долго одевался у зеркала, почти физически ощущая, что девушки, которые были в одной с ним постели, мучительно просыпаются, недоуменно толкаясь сознаниями – как такое могло с ними произойти? Почему они это сделали и что будет дальше?

Наконец Анна встала и быстро стала одеваться. За ней поднялась Таня. А девушка, имени которой Матвей не помнил, так и осталась лежать, зажмурившись и переживая ситуацию глубоко внутри. «Она даже по-настоящему и не проснулась, кажется. Но теперь ей придется съехать от Тани. Вместе они уже не смогут жить», – равнодушно подумал Матвей.

В прихожей, когда совесть (или что там у людей?) все еще молчала, ситуацию чуть было не прорвало. Таня спросила у Матвея, знает ли он, что его девушка лесбиянка. А Анна вспыхнула и сказала, что Таня спит со своим начальником, — сама, мол, проболталась.

Улыбин остановил зарождающийся скандал резким взмахом руки. Тсс! Он молча на них поглядел, дождался, когда до них дойдет – все мы сейчас здесь неизвестно кто… Потом повернулся, наклонился, стал торопливо зашнуровывать ботинки. Откуда-то сверху в голову, вместе с несвежей кровью прикатилась мысль: «Обеих брошу. Сегодня».

Таня перестала звонить. Она надолго исчезла из жизни Улыбина. Это потом уже он с ней столкнулся нечаянно – она у него в долг попросила. Он дал. Она не вернула. Да и хрен с ней. Тем более, будто бы отработала – переспала с ним коротко, без воспоминаний. Но это потом. Улыбин за всю жизнь больше и не вспоминал замухрышку. Она растворилась в делах его жизни. Во впечатлениях и событиях.

А Анна осталась. Но она стала пренебрежительно к Матвею относиться, а Улыбин внезапно крепко припаялся к этой девушке. Он стал скучать, когда ее не было рядом. Стал думать о ней не только как об удобном кожаном чехле для его члена, но и как о кобылке, на которую поставил. И он боялся, что кобылка придет не первой. Что-то перещелкнуло в мозгу и он стал бояться, что ее потеряет.

Перемена произошла внезапно. Никто не заметил, как переключился тумблер человеческих взаимоотношений. Но, если отойти чуть подальше от картины, то этапы вырисовывались такие: Анна была невинна, Анна была замужем, Анна была завистливой и похотливой. Почему бы Анне не стать неверной или, скажем, мужчиной?

Нет, конечно, этого не произошло. Она не стала мужчиной. Она потеряла интерес к странному, но относительно пустому Матвею, который привязался к ней, попавшись на банальную ловушку, спрятанную между ног.

Она видела, как он разгоряченный победой, распыленный сладострастием и принявший ее такой, какая она есть, строит планы. Но он не видит нестройной лесенки, которую можно увидеть, отойдя в сторону от картины. Он – часть этой картины.

Однажды Матвей был в гостях у Анны. И он был с похмелья. Он проснулся с остекленевшим взглядом. Ему сразу хотелось всего: в туалет, попить, поесть и поблевать. Еще хотелось курить. Но курить у Анны в постели было нельзя.

Она ушла куда-то в другую комнату, а Матвей оплывал. Он помнил, что был какой-то вялый секс: его Анна раздевала, укладывала, пыталась угомонить. Что было дальше, он не помнил. Наверное, заснул. И вот утром проснулся, раздираемый на части желаниями физическими и желаниями менее материальными. Последние были такими же противоречивыми, как и первые: хотелось накричать на кого-нибудь, хотелось полюбить кого-нибудь, хотелось спрятаться и не высовываться, хотелось выйти на сцену без порток и спеть бессмысленную песню про яблочко.

Зазвонил телефон и в голове отозвались в момент построенные колокольни. Созывали к обедне. Матвей зажмурился и принялся страдать.

Анна где-то вдалеке сознания взяла трубку, сказав: «А, это ты…», ушла в другую комнату.

Через четверть часа Матвей пошел и сделал пару вещей из желаний физических. Улегся обратно и стал дрожать. Маленько подрожал, надоело. Потом пошел на кухню, выпил воды. Постоял на слабых ногах, посмотрел жалостливо на снежный ком мира за окном и позвал тихонько: «Аняяя…». Она не ответила. Она не слышала. Она разговаривала по телефону за закрытой дверью. Он попробовал было сунуться, но Аня, зажав рукой трубку, сказала: «Чего тебе?» и Улыбин со злостью захлопнул дверь.

Злоба привела его в чувство на секунду и придала уверенности. Но ненадолго. Он опять поскребся в дверь. Аня на этот раз выдала: «Иди, я сейчас приду». Матвей побрел обратно в кухню и по дороге вспомнил две вещи. Первая: он так же изводил Анну в истории с Таней. Вторая: в холодильнике осталась вязанка пива. Банок пять.

Пошел и взял их. Припал. Присосался. Выпил первую до половины и почувствовал себя гораздо, гораздо лучше. И немного страшно стало. Потому что в его сознании спавшее и болезненное существо проснулось и встрепенулось. Ему тоже было не очень хорошо после вчерашнего.

За два часа Аниных секретных переговоров Улыбин усосал все банки с пивом, которых оказалось шесть. Также он покурил в окно. И еще он оделся. Когда Анна, наговорившись, вышла из комнаты, она увидела его, стоящего в пальто, опершегося на стенку. В его василькового цвета глазах было что-то пугающее неизвестностью и непонятностью. Анна даже вскрикнула от страха.

- Я знаю, кто звонил, – сказал Улыбин. – Я ухожу, но я вернусь. Ты унизила меня.

И он ушел. А она быстро-быстро закрыла дверь. Сначала вздохнула с облегчением, а потом со страхом. Ведь вернется же! Когда? Сейчас? Завтра? Через неделю?

Она перезвонила тому, с кем разговаривала так долго, когда Улыбин глотал пиво, грыз жестяные банки и курил в открытое окно.

Это был ее бывший муж, с которым Анна громоздила непонятные отношения. Она неуклюже их строила, он неловко в этих отношениях жил.

Анин бывший муж написал письмо электронное с угрозами. Мол, ты – никто, а я знаю даже твой электронный адрес, Улыбин. Ты, мол, будешь в соседней комнатке сидеть столько, сколько я захочу. Так что отвали, понял?

Был скандал. Протрезвевший Матвей устроил некрасивые разборки с Анной. Потом она со своим бывшим мужем. Потом, испуганная разницей между Матвеем трезвым и Улыбиным пьяным, она закрыла перед ним дверь, выкинув навсегда из своей жизни. И сама запуталась в каких-то чужих для Матвея и бывшего мужа отношениях. А Улыбина уволокло течение жизни в далекие дали.

Спящий проснулся.

Улыбин встал и прошелся по комнате, зажигая везде свет. Стало ярко.

- Тебя зовут Дмитрий Соколов. Ты находишься у себя в квартире. Сейчас 21 час 12 минут. Меня зовут – Матвей Улыбин. Мы не знакомы. Пока что все понятно?

Мужчина кивнул.

- Прекрасно. Ты не против, если я включу музыку?

Мужчина кивнул.

- Прекрасно.

Улыбин вынул из кармана маленький стереофонический портативный плеер и поставил его на стол. Все пространство комнаты окутала мягкая, магическая музыка. Плеер был устроен таким образом, что блокировал все шумы, исходящие извне и, как побочный эффект, шумы, исходящие изнутри. Очередное изобретение человечества, чтобы изменять окружающую действительность для своего удобства. Не слушать, например, звуки стройки за окном, но слышать крики чаек, которые похожи на крики душ умирающих моряков.

- Я пришел тебя убивать. Я – эмоциональный инвалид, и я знаю об этом. Я испытываю чувство морального превосходства перед всем, что встречаю в жизни. И, если я что-то упускаю, я возвращаюсь к этому, спустя даже очень большой срок. Мне известны все тонкости моего душевного недуга, но именно он ведет меня вперед и держит на плаву. Я ненавижу то, что мне причиняет боль или неудобства. Все ли понятно?

Мужчина кивнул.

- Внизу, в баре, ожидает меня твоя бывшая жена. Не старайся вспоминать, у тебя была всего лишь одна женщина, которую ты мог назвать женой. Ее зовут Анна. Меня она когда-то бросила и я вернулся, чтобы отомстить. Мы снова с ней знакомы, мы снова вместе, но теперь уже не для того, чтобы принести в мою жизнь страдания, а для того, чтобы принести страдания тебе. Ведь мне от этой девушки ничего не надо, кроме небольшой подзарядки, которая заключается в шутке, которую я проделаю с тобой.

Мужчина замычал.

- Я понимаю, твое нетерпение. Но подожди. Обо всем по порядку. У нас есть еще примерно полчаса. Я расскажу тебе всю историю. А потом мне нужно будет соблюсти некоторые моральные обязательства. Ведь меня ждет дама… Хотя, я еще в самом начале, когда задумывал нашу с тобой шутку, думал — моральные обязательства?! Перед кем?! Перед девушкой, которая бросила меня, преследуя свои собственные интересы? Перед обществом, которое ограничивает меня религией, законами, культурой. Копни – окажется, что законы – это телега, культура — сбруя в цветах, а религия – кнут, которым тебя секут, чтобы ты радовался со свечкой в руках в темном, грязном, облезлом храме. И вокруг тебя те же самые темные, грязные, облезлые люди. С такими же свечками в руках. Когда-то я тоже соблюдал эти моральные обязательства. А потом сломалось что-то. В голове сломалось. И этот день я благодарю за то, что избавил меня от всяческих моральных обязательств. Я не кому не должен, понял ты? Никому. И ничего.

Мужчина замычал.

- Да не мычи ты. Я все равно отравил твою еду и ты скоро умрешь. Ты покупаешь жратву в этой грязной забегаловке внизу. Ну, вот. Подожди немножко, ведь я рассказываю тебе последнюю сказку в твоей жизни. Вернее – быль. Назовем ее как-нибудь поэтично… «Рапсодия васильковых тонов»…

Мужчина не сделал ничего. Из его молящегося глаза вытекла слеза.

- Это было десять лет назад. С востока дул незлой, но холодный ветер, который принес дождь и страшноватые серые небеса…

Читать далее »]]>

Алисе Лариной, на масленицу

Пахло промокшим хлебом. То есть — разлитым пивом.

На трибунах народ в основном не сидел, а стоял. У многих были испуганные лица и невидящие глаза. Общее настроение было тяжелым, но не наэлектризованным. Скорее — подавленным. Некоторые люди снимали с себя шубы. Некоторые были полностью голыми — их либо накрывали теми самыми шубами, либо не обращали внимания.

Было жарко. Я чуть ослабил галстук и засучил рукава своей белой рубашки. Галстук у меня синий, как это небо над гигантским открытым стадионом. Я сел и начал наблюдать, насвистывая Strangers In The Night.

Сейчас эта толпа самоорганизуется, думал я. Найдется какой-нибудь деятель, который будет искать выход из создавшегося положения. Возникнут очаги мнимого социального порядка, где тетеньки, вроде комитетских работников, станут создавать какие-нибудь списки, искать и назначать ответственных, делиться на звенья. Кто-нибудь затеет драку. Есть тут кто-нибудь пьяный? Я вытянул голову. Да, кажется вон тот бугай с унылым лицом молодого пропойцы уже сейчас доступным для его ума способом хочет выяснить кто виноват и что делать. Все развлечение…

Ко мне подсела красавица. Роскошная девица со светлыми глазами.

- Ва-ау,- сказал я.

- Спасибо, — сказала она.

Моя жизнь, сучье вымя, норовила мне в попутчики записать проблемных людей. То есть — занимавшихся своими жизненными трудностями. И в вагоны поездов, на сидения в самолетах рядом со мной норовила подсадить кого-нибудь малоприятного. То мама с детишками, то мужик с подмышками. В общем, не везло, я считаю. А тут — повезло. Такая девушка… И не из пугливых, как видно.

И смотрит заинтересованно. Но по-простому, без жеманства и жлобства. Ситуация, в которой мы находились, тут же перестала для меня иметь синеватый оттенок скуки.

- Поесть хотите? — это она у меня спросила и, не дожидаясь ответа, сунула мне в руки белый сверток от которого несло чем-то макдональдским.

- Откуда? — спросил я, разворачивая.

- По краям, там и там, стоят люди. Выдают в одни руки, что пожелаешь. Выбор большой. У них там вроде массивных витрин всякой всячины. Народу вокруг пока не очень много. Выдавальщики вроде как в трансе. Попробовала заговорить — все равно что с автоответчиком…

Девушка вела себя, как рыба в воде.

- Умная, да? — сказал я восхищенно.

- Не без этого.

- А если еда отравленная?

- Нет.

- То есть — ты понимаешь, что тут происходит?

- Так же, как и ты. Я разбираюсь в людях и не подсела бы к тому, кто еще не понял, что тут происходит.

- Я в восхищении.

- Не переборщи.

Мы чокнулись с ней бумажными стаканчиками, в которые я успел разлить кока-колу.

Происходил Конец Света. Это был вывод, который я сделал почти сразу же, как попал на этот стадион. А что может подумать здравомыслящий (повторяю — здравомыслящий) человек, после того, как переносится из душного офиса, за окном которого моросил унылый дождик, в залитый солнцем и переполненный стадион?

То, что происходит было понятно. Сотни фильмов были сняты про это дело, тысячи книг написаны, и отличить одно от другого можно было. Другой вопрос — кто этим заправляет, чья черная рука? Кому доверено?

- Как вас зовут?

- Можно на ты.

- Как тебя зовут?

- Алиса.

Интересное какое имя! У меня не было никого из знакомых по имени Алиса. В телевизоре видел, в книгах читал, по радио слушал, в интернете встречал. А вот в жизни не был знаком с Алисами.

- Как-то странно. Никогда не был знако… — я быстро пригнулся, спрятавшись за спину какой-то стоящей женщины, которая что-то вопила.

- Что случилось? — спросила Алиса.

- Ничего, — сказал я. — Знакомая одна.

- Так чего-ж ты прячешься?

- Мы не очень хорошо расстались.

- А-а-а… Девушка твоя?

- Бывшая.

- Вообще-то это многое объясняет.

- То, что я неуживчивый человек?

- Нет. То, что ты сейчас знакомую встретил — неспроста.

- Я тоже так себе говорю, когда бывшие предлагают встретиться.

- Да я не про это! — Алису заметно стали сердить мои шутки.

- Извини. Говори, пожалуйста.

- Думаю, что ты многих знакомых встретишь здесь, как и я.

- Почему так считаешь?

- Думаю, что тамада этого праздника нам тоже знаком.

Небеса разверзлись. Сверху до низу, по самому центру стадиона мир как будто разорвали. Огромная, черная треугольная дыра возникла. И в ней отражались звезды. Это было похоже на порвавшийся лист бумаги.

Потом картина стала изменяться и возникло что-то вроде гиганского экрана, на котором то и дело менялась картинка. Затем экран лопнул и его изображение заполнило все.

Я никогда раньше такого не видел и у меня перехватило дух. Мы все были изображением в изображении. Все вокруг изменялось, но оставалось статичным. Отдаленные предметы казались близкими и объемными. И наоборот — близкие предметы казались двухмерными, нереальными.

Он сидел на единственном стуле. Весь в черном. Руки его были сложены на груди. Он смотрел на нас исподлобья. На экранах все видно до мельчайших подробностей. Свет был поставлен так, что лицо его выглядело ужасно трагическим, а взгляд далеким и мудрым. А от того — страшным.

Я знал этого парня. Он работал в соседнем отделе моей конторы лет десять назад. Такие типы как он на меня всегда производили гнетущее впечатление и они меня отталкивали. Вроде бы человек, как человек, но все равно, он был с заметной червоточиной. От таких неизвестно что ждать — он либо засмеется невпопад, либо пошутит как-то странно, не смешно.

Как его звали я не помнил. Но по толпе пронесся единственный вдох: «Игорь…» и я почти вспомнил. Или подумал, что вспомнил.

На зрительские ряды накатила волна горячего воздуха. Он проникал сквозь людей, будто они состояли не из плоти и крови, а из чего-то дырявого. Воздух прошел сквозь меня — я почувствовал себя неводом, сушащимся на пляже и ко мне пришло осознание.

Файл, что самораспаковался у меня в мозгу, содержал необходимую информацию для понимания того, зачем нас всех здесь собрали. Эта информационная волна была необходима для тех, кто еще не понял, что тут происходит. Волна содержала в себе мысль-ощущение: мы все на коленях, Игорь — царь и бог на земле и сейчас он нам всем в прямом смысле покажет.

- Моя жизнь зависела ото всех здесь присутствующих, — заговорил он. Голос звучал в сознании, похожий на колокол. — Но сейчас вы все принадлежите мне. Я не намерен вас щадить и пришел, чтобы покарать. Я вижу каждого и знаю суть каждого. Мне дана абсолютная власть. Вы поняли, кто перед Вами!!!?

Он так заорал, что я в самом деле понял. Я трепетал, как все вокруг. Меня была дрожь или озноб… Я ощущал что-то похожее на похмелье. Мне было стыдно и горько, что я вот такой. И хотелось куда-нибудь спрятаться. Потому что чувство вины было сильнейшим. Оно подавляло все мои другие ощущения.

Игорь не только видел всех, но и заставлял чувствовать то, что он хотел. И его видели все. Даже в Австралии. А мы, находящиеся на стадионе, видели их каким-то новым чувством, в отдельные моменты превращаясь в одно целое.

И я, ощущая, что есть миллиарды других людей, знал, что в этот момент никто не умирает. Смерть остановилась и стала подвластна Игорю. Он управлял всем.

- На каждом из вас лежит печать греха. Вы слышите меня все, хоть и разговариваете на разных языках. И я разрушу ваш дерьмовый мир. Вы поняли меня???!

Мы его поняли. Конечно. Чего ж тут не понять? Хотя, конечно, он не очень ясно выражался, наш господин. Одно из другого не выходило.

- Подойди ко мне, — он сказал это замогильным голосом.

Я почувствовал шевеление слева и, посмотрев туда, увидел, что Алиса пошла по лестнице вниз. Я удивился, ведь сейчас весь мир смотрел на мою недавнюю знакомую. А моих знакомых никогда даже по телевизору не показывали.

Она вышла на сцену и вспыхнула. Потом, оказалось, что она стоит в прекрасном платье салатового цвета. Глубокое декольте и все такое… Только через пару минут я понял, что держу рот раскрытым. И закрыл его.

В мире наступила тишина.

- Ты знаешь, как я любил тебя? — спросил Игорь.

Она промолчала. Я стал молиться.

- Все! Все люди находятся у моих ног! Я могу любого заставить любить тебя!

Я почувствовал любовь к Алисе.

- И ты… Ты выбирала меня из этого!? — он широким жестом показал на нас всех. Его видел каждый живущий. Даже коматозник и странное существо в Тибете, которое непонятно где находилось, но мы все его чувствовали.

В общем, суть происходящего я понял так. Этот Игорь — устроитель конца света. Как и по каким критериям он выбран в качестве (кого?) — не ясно. Но он устраивает всеобщий каюк своим способом, который он сам разумеет. Мне, например, такое представление не очень понравилось. Я бы лучше придумал.

Он затянул длинную историю про свое несчастное детство, про то, что был всего лишен и не понят. Мы смотрели эпизоды из его жизни. Вот он в детстве играет с молоточком-пищалкой. Вот его бабушка наказывает. Вот он в школе влюблен в Алису. Вот они взрослеют. Вот он плачет в ночи. Вот он работает… и т.д.

При каждом эпизоде я кратко испытывал то, что хотел Игорь. Это было как будто вспышки — краткий, на пару секунд, миг. И горячая волна сходит. И потом я мыслить мог сам.

Самая последняя история этого мира была банальной. Ничем этот парень в жизни не выделялся. Куча комплексов, обычный псих.

Я поймал себя на мысли, что каждая посредственность ему завидовала в последний миг жизни. А ведь все из-за бабы. Надо же…

Читать далее »]]>

По небу летела лошадь.

Снизу она казалась черной. Какой на самом деле была – бог весть. Может быть в яблоках, может быть в цветочках или полосках. Она кувыркалась, подчиняясь воздушным потокам и собственной нескляшности. Наверняка лошадь упустил ребенок. Он выпустил из рук ленту узды и лошадь улетела. Она кувыркнулась, задев за провода, и понеслась ввысь, ввысь, в теплом воздухе. Изделие, наполненное гелием. В форме лошади.

Она летела вечером в безоблачном летнем небе.

А по улицам вяло ходили люди. Группы молодых на лавочках курили и пили пиво. Изредка слышался смех. Родители загоняли детей домой ужинать. У крылец сидели престарелые, но подчиняющиеся философии урбанизированного общества, молодящиеся женщины.

Из подъезда вышел молодой человек: джинсы, джинсовая куртка, белая футболка, белые кроссовки, черная бейсболка. Он положил ключи, которые держал в руке, в карман и неспешно двинулся по улице. Он шел между панельными двенадцатиэтажными домами, давно построенными, поэтому имеющими слегка обшарпанный вид и собственный запах. На балконы этих домов выходили мужчины трусах и задумчиво закуривали. Все они имели одутловатые лица и слегка остекленелые взоры. К ним выходили женщины, в антикризисных одеждах и иногда тоже курили.

По пути молодого человека узкий, неудобный тротуар с высокими нехудожественными бордюрами несколько раз обрывался и начинался снова. Справа была проложена околодомная дорога, за ней зеленая полоса, потом локальная проезжая часть с зеброй, упиравшейся в газон. А там снова тротуар, площадь, школа – невысокое здание с большими фронтальными окнами, за которыми, как на витрине, виднелся спортзал.

Перед самым выходом к шоссе было скопление машин, стоящих в страшном беспорядке. Их будто мелочь набили в стакан – кто боком, кто тылом, кто фарами в палисадник. Молодой человек обошел все эти препятствия, а в особо трудном месте ловко перепрыгнул низенькую оградку зеленой полосы и прошелся по траве.

Он дошел до мелких ларьков, находящихся у остановки общественного транспорта. Там же крутился гриль и женщины, явно из заМКАДышей, продавали соленые огурцы в пузатых банках. В подземном переходе, куда пошел молодой человек, ругались кавказцы и играл на гармони слепой.

Молодой человек вышел из подземного перехода. Он облокотился на столб, обвитый сеткой-рабица – уловкой городских властей против стихийных объявлений и рекламы – и скрестил руки. На столбе висел знак остановки троллейбуса.

Мимо ехали авто, утратившие название – машины уже не называются автомобилями. Они просто машины. И даже не важно какой рукой и из чего сделаны: жигуль и ягуар все равно – машины.

В этот час машины не гудели, а их водители не нервничали. Суббота разгрузила столичные дороги и по шоссе ездили свободно, без труда нарушая правила.

Подъехал троллейбус. Молодой человек прошел через турникет, воспользовавшись проездным билетом. За ним образовалась людская пробка – женщина пыталась воспользоваться пенсионным удостоверением, но аппарат пищал, и пропускать пассажирку отказывался. Тогда она бросила свои тщетные попытки проехать легально и по-старчески кряхтя, оттопырив толстый зад полезла под вертушкой. Никто не обратил внимания – обычное дело, что-ж сделаешь, если сбившаяся в кучу очередь доже частью мухлевала с мудреным проходом – кто проходил паровозом, умудряясь парно втискиваться в один проем турникета, кто придерживал лопасть вертушки и норовил пройти за счет впереди идущего.

Динамик вещал, что следует проходить вглубь салона и не задерживаться. Молодой человек не задержался, прошел вглубь салона и сел на одиночное место. В последнее время он замечал, что люди рядом с ним садиться не хотят, предпочитая ехать стоя. Он не хотел никому доставлять неудобство и выбрал место без попутчиков. Напротив него, покрякивая, уместилась на сидении давешняя тетка. Та, что пролезала под вертушкой. Она с вызовом посмотрела на молодого человека. Тот отвернулся и стал смотреть в окно.

Троллейбус тронулся и через некоторое время стал проезжать мимо какого-то храма, выложенного красным кирпичом. Тетка размашисто перекрестилась трижды, сидя отдавая поклоны. Молодой человек рассеянно огляделся и увидел, что некоторые пассажиры последовали примеру православной христианки. Молодой человек подумал, что странно все-таки устроен мир — человек верит самому себе больше, чем богу, в которого он верит. Человек не стоит у храма с плакатом: «Господи, верни мое счастье». Но сплошь и рядом устраивает пикеты и демонстрации, надеясь на справедливость.

Позади молодого человека уселись две девицы в наушниках, подсоединенных к их мобильным телефонам. Видимо там, внутри телефонов, было радио или просто была закачена музыка – сквозь шум, который издавал троллейбус, слышалось: «тыдымц, тыдымц, тыдымц». Девицы как только уселись, уткнулись в мобильники и при «тыдымц», а также «тетрисах» в мобильниках умудрялись разговаривать друг с другом. Тема разговора была такая: «Я тоже куплю такое платье… Когда я буду замужем. Я в шоке». Да кто поймет их, эти девичьи разговоры…

Троллейбус ехал долго, а внутри него ничего не менялось. Выходили одинаковые тетки с неработающими льготными проездными, входили другие; выходили девочки с мобильниками, входили новые. Молодой человек большую часть пути смотрел в окно.

Наконец троллейбус добрался до своей конечной остановке. Люди поторопились к выходам. Молодой человек вышел одним из последних. Он не спеша пошел к метро, иногда раздражая своей медленностью движений суетящихся людей. Несмотря на жаркий вечер, кто-то продолжал бежать… Но в основном народ был слегка осоловевший.

Молодого человека мягко толкнул теплый воздух метро. Ступив на эскалатор, молодой человек перестал выбиваться из ритма, став частью людского потока, обязанного двигаться с одинаковой скоростью. Очередь пассажиров поплыла вниз, бомбардируемая текстами о правилах пользования метрополитеном и вездесущей рекламой. Пассажирская змейка за свои деньги вынуждена была слушать и рассматривать то, что звучит и развешано внутри гигантской норы.

Под землей мужчина пробыл полчаса. За это время он взмок от душной парилки и слегка оглох.

Наконец, выйдя из метро, и пройдя километра полтора пешком, он оказался в районе старых пятиэтажных домов. Здесь на футбольных коробках играли люди в трико и майках, которые то и дело подходили к разбросанным у ворот вещам, доставали пластиковые полуторалитровые бутылки и отпивали из них. Они громко кричали и гоготали.

Молодой человек прошел мимо них, мимо снующих детей и более уютно и ближе, чем женщины у высотных домов, расположившихся у подъездов старушек.

Он подошел к небольшой железной «ракушке» – гаражу, слегка разрисованному граффити. Достал из кармана ключи, повертел их в руках и отпер гараж. Из него он выкатил черный велосипед. После этого мужчина закрыл гараж, сел на велосипед и, переключая скорости, покатил, слегка меняя фон городского пейзажа.

Через некоторое время молодой человек въехал в лесопарк, не обратив внимания на фанерную надпись при въезде. Она гласила: «Земной свой путь пройдя до по..» Дальше фанера была отбита.

Асфальтовые дорожки сменились тропинками, потом вовсе стали чуть заметными. Городской шум сменился шумом листвы, и то испуганным, то веселым птичьим пересвистом. У мелкого пруда заквакали лягушки. Это не было странно, потому что в том месте, где ехал молодой человек, стало заметно прохладнее. Потом еще и еще прохладнее.

Вокруг все медленно менялось. Появились пролески. Деревья здесь были ниже и кряжистее. Березы потемнели и постарели. Их листья стали будто бы жестче. Тропинка, которая вроде бы совсем пропала из виду, появилась снова, все отчетливее и отчетливее превращаясь в дорогу. Холмистая местность разгладилась, а вдоль пути велосипедиста стали встречаться столбы. Это были просто обструганные бревна, без какого-то намека на свое предназначение. На столбах лежали охапки синего, красного, желтого сена, которые ветер не сдувал.

Молодой человек без удивления воспринимал происходящее вокруг, спокойно, вполне обыденно следя за дорогой.

Через четверть часа велосипедист свернул на разухабистую дорожку и его путь стал труднее. Колесо велосипеда то и дело спотыкалось о вылезшие из земли корни деревьев, велосипедный звоночек тревожно позвякивал, поминутно очухиваясь от дремы. Пошел редкий, почти незаметный дождь. При таком дожде городской житель не берет с собой зонта.

С правой стороны появился овраг, на дне которого тёк ручеёк. Затем ручеёк впал в небольшую лесную речку, которые почти нигде не встречаются — реки предпочитают поля, вместо трудного ланшафта лесов. Река была темная и при течении будто бы издавала протяжный гул. По ней плыли опавшие листья. Рыба в реке не озорничала, но вне всякого сомнения водилась — на воде появлялись медленные стрелы чего-то под ней проплывающего.

Через некоторое время велосипедист выехал к водяной мельнице. Ее лопасти крутились почти без звука — не плюхаясь, опускаясь в воду с неторопливостью весла. Мельничное колесо было деревянным, а сама мельница была сложена из крупного белого камня, пожелтело заплесневевшего от времени.

Велосипедист подъехал к мельнице и остановился. Он просигналил звонком.

Из мельницы вышел человек. Он подслеповато прищурился, приложил руку к густым бровям — то ли в знак приветствия, то ли заслонялся от невидного за тучами солнца.

Велосипедист подъехал ближе. Остановился, слез с велосипеда и поставил его на подножку. Приветствия не последовало. Мужчины некоторое время стояли друг перед другом молча.

- Привез? — спросил Мельник, у которого было обветренное лицо. Он криво улыбался и сверкал золотым зубом.
- Конечно привез, — сказал молодой человек. — Принеси пару стульев, мы посидим немного прямо здесь. Я хочу отдохнуть.

Мельник нехотя отправился за стульями. Пока он ходил, молодой человек в задумчивости смотрел на воду. Мельник принес два высоких табурета. Мужчины уселись.

Это началось, когда Велосипедист нашел тропинку между мирами.

Он жил в городе, занимался своей работой — был клерком в микроскопическом банке, по выходным катался. Маршруты, по которым он ездил, запоминал всегда автоматически. Некоторые люди считают ступеньки, другие читают фантики от конфет, третьи рисуют картины в блокнотах, сидя на совещании. А некоторые люди хорошо ориентируются в пространстве, могут машинально запомнить маршрут, воспроизвести его в памяти. Даже по обрывкам нарисовать у себя в сознании цельную карту. Таким талантом обладал Велосипедист.

Когда он впервые заехал в другой мир, не слишком удивился. Ну, другой мир. Ну, заехал туда. Подумаешь…

Дорогу он видел четко. Иногда пытался ее слегка модернизировать — хотел посмотреть, что выйдет. Особенного ничего не выходило. Заезжал в тупики, а то и на развилки, которые уводили вообще черт знает куда. Он решил не фантазировать. Пропадешь не за грош. Дорога есть дорога.

Решил исследовать тот мир, в который заехал в самом начале. Покатался сначала километров на пятнадцать вглубь. Потом на тридцать. Дальше ездить не стал — не хотел оставаться на ночь в этом мире. Не по себе было. Не адаптировался пока. Подгадывал так, чтобы приезжать в это место утром, а уезжать вечером — а время в разных мирах шло иначе. И не в унисон.

В новом мире молодой человек обнаружил деревушку. Больше ничего интересного. Ну, горы еще вдали. Несколько озер. Речку. И эту водяную мельницу. И Мельника в ней — странного, вечно посмеивающегося мужичка, с которым познакомился поближе.

Насколько понял из разговора с Мельником, тот о Дороге ничего не знал. Говорил о леших, русалках, но про Дорогу — ничего. Про других людей из мира Велосипедиста, что-то говорил. Но туманно. Может быть и не было никого. Может Велосипедист особенный и может ездить по чужим мирам только он? Ответов не было на эти вопросы.

Мельника заинтересовал этот парень, который передвигался на странной самоходной повозке. Мельник с детства любил разные механические штуки и его судьба определилась, когда он увидел мельничное колесо. А тот человек в потешной одежде приезжал двух таких почти что мельничных колесах.

Отношения складывались не дружеские, но почти сразу — деловые. С налетом подозрительности. Мельник смекнул, что от этого приезжего можно что-то получить. Велосипедист тоже понял — пахнет деньгами.

В третий приезд Велосипедист был приглашен к столу. Разломили хлеб, налили молока. Стали толковать, что к чему, где и как, что почем. Велосипедист заметил книгу, которая лежала на маленьком, приземистом столике у окна. Спросил что это. Мельник сказал — книга из деревни. Дорогая книга.

- Про что книга?

- Я неграмотный. Наверное про Парогорн. Многие книги про то.

- Можно я посмотрю?

- Гляди, коли охота.

Велосипедисту было охота. Книга оказалась про то, как был осажден великий замок Парогорн. Как хитростью враги пытались схватить принца, укрывшегося в Парагорне, и как принц бежал из замка. Длинная и странная история.

- И откуда эта книга у тебя?

- За работу выменял. Мука всем нужна, а книга мало кому. Но вещь дорогая. Хочешь купить?

Мельник прищурился и посмотрел на Велосипедиста. Тот покачал головой.

- А почему ты так интересуешься?

- Я могу сделать такую книгу.

- Сделать?

- Сделать.

- Одну?

- Тысячу.

Потом идея сформировалась довольно быстро.И быстро же выяснилось несколько необычных вещей. Дорога не пропускает бумагу. Любую. Велосипедист попытался провезти на мельницу книгу. У него это не получилось. Бумага рассыпалась, а оберточный материал стал тонким и смешным пакетиком. Для интереса были произведены еще несколько попыток. Бесполезно. Бумажные деньги тоже рассыпались в прах, хотя бесполезные в этом новом мире кредитки оставались целыми и впоследствии исправно работали.

Из мельницы сооружалась электростанция. Небольшая. Такая, которая смогла бы обслуживать всего один аппарат. Принтер.

Почти всю работу делал Велосипедист. Он кряхтел, сипел, разбирался в физике, но делал. Велосипедист проявлял чудеса упорства. Одна идея его вела. Он хотел сделать все так, чтобы мифическая на том этапе прибыль стала реальностью. И гордость за эту прибыль получил бы он. И только он.

Мельник делал бумагу. Грубую, жесткую, толстую. Но бумагу. Достаточно тонкую, чтобы не изломать принтер. Велосипедист пытался объяснять что такое целлюлоза и как делать ее размол. Мельник делал. Сначала ничего не получалось — Мельник махал рукой и в сердцах уходил смотреть на темную воду. Потом бумага стала получаться, а привезенный принтер заработал в копировальном режиме.

Первая книга получилась кривая. Они торопились, пытались ее склеить «Моментом», но этот привезенный клей разъел всю бумагу. Поэкспериментировав с клеем, вышло так, что обыкновенный бумажный клей очень хорошо застывал на самодельной бумаге. Мельница превратилась в подобие лаборатории.

Велосипедист приезжал каждый день. Однако он упорно не оставался в этом мире на ночь.

Спустя три месяца первая партия книг была готова. Через неделю напарники получили от местного монастыря новый заказ и золото.

- На, возьми. Это то, что ты просил.

Велосипедист достал из-за пазухи механическую заводную машинку.

- Ух ты! — восхитился Мельник.

Велосипедист печально на него посмотрел. Догадывался, что напарник не долго будет с машинкой играться. Продаст. Мельник в глазах Велосипедиста был торгашом. А Велосипедист в глазах Мельника…

Читать далее »]]> - K нам, значить. Исследовать, значить. Минералы копать, значить, — причетал Михалыч, затворяя дверь и пропуская чудовище состоящее из вещмешков, шляпы, непомерных очков, гнутых и почему-то желтых сапогов.

Чудо-юдо крякало, попискивало, то жалобно, то весело и мотало головой.

- Hет, Михаил Михайлович, не копать и не искать, — выдал декобраз девичьим голосом, когда они прошли из сеней в жарко натопленную хату. — Я буду местный фольклер изучать. Сказки, поверья, тосты…

- Чего людям дома не сидится, — проворчал Михалыч.

- Я из Москвы приехала. Сначала самолетом, потом на поезде. Потом вертолетом, а потом на машине два раза, а после на вездеходе. Места — загляденье. Я раньше такие только на картинках видела, которые наш сисадмин на рабочий стол компьютера устанавливает. Он в какой-то ролевой игре участвует. Вроде бы за расу лесных жителей, а сам как будто друид. Вот он и ставит всем заставки фотки с изображением леса. А потом меняет регулярно. Свои ставить не дает. Очень его картинки на ваши места смахивают. Очень. Я как посмотрела, так и обмерла… Чудненько, кульненько… А колодец у вас есть? Мне ваш колодец не терпится посмотреть. Очень хочется. Я колодцев вообще не видела никогда. Но я не за этим приехала, вы не подумайте. Я за сказками.

- За сказками, за сказками. Да чего-ж ты тут понавязала на себя, — бурчал Михалыч, снимая рюкзаки, отцепляя кружки, термосы, фонари, другое какое-то тряпье и оборудование. Он толком не понимал, что лепетала эта ненормальная. Она долго не успокаивалась, продолжая восторженно говорить. В этот момент она была похожа на маленькую девочку, которая только что пришла из детского садика. Она будто взахлеб рассказывала ухаживающему за ней деду о чем-то поразившем ее детское сознание.

Когда все тесемки и узлы были отвязаны, напротив Михалыча стояла, уперев руки в бока, темноволосая, кудрявая девица в походной шляпе с широкими полями. Она широко улыбалась, а Михалыч смотрел на нее по-отечески и тоже немного приподнял щеку, что означало ухмылку.

- Хороша, да? Мальбрук в поход собрался, да? Я сама знаю, что нелепо выгляжу, но нам девицам, никогда в жизни не видавшим сельской местности, простительно. А грибы здесь есть? А я вот слышала…

Она продолжала говорить, когда Михалыч одновременно махнув рукой и головой сказал «эк», пошел в сени.

Известно о девице вот что. Звали ее Людмила Лисицына.

Пять раз она пыталась выйти замуж, но по разным причинам свадьбы расстраивались накануне бракосочетания. Она часто прибывала в нескольких компаниях одновременно. При этом компании были диаметрально противоположных интересов и Людмила одинаково невыгодно выглядела в каждой из них — не получалось никуда корректно инсталлироваться. Но она вроде и не замечала никакой несуразности происходящего: дружила с готами, тусовалась с реперами, выпивала с гопниками, посещала театры и музеи, снимала кино, гоняла на мотоцикле. Все отношения и дружба были искренними, но приторными с подозрением на фальшивость. А если попадался какой-нибудь дяденька с деньгами и амбициями, из тех, за которыми гоняются иные разборчивые девицы, то тут же оценивал сумму обладания Людмилой как чрезмерно высокую. Подружки всех мастей подшучивали над Лисицыной, за ее спиной откровенно отряжали ее в дуры и злословили.

Людмила поменяла кучу работ и деятельностей. Она пробовала себя в исполнении песен в заведениях типа «пельменная «У Карэна». Работала журналисткой и писала неплохие репортажи. Рисовала картины. Применяла свои университетские знания в офисах, набитых планктоном и мелкими, быстрыми, поджарыми хищными рыбешками. Имела опыт работы няней. Стояла за стойкой бара, накладывала гримм капризным актрисам и мастерила сайты.

- Это, значить, ты на сколько приехала? — спросил Михалыч, когда его гостья попархав уселась за стол.

Михалыч как в старину наливал чай себе в блюдце и вприкуску его пил, но прежде долго дул, охлаждая. Видно, что ему процесс доставлял удовольствие. Михалыч был непьющим, поэтому, наверное, и любил чаепития.

- Отправили меня на три месяца, — сказала Люда и по-мальчишечьи сощурилась, выражая сомнение, — но я думаю, что вызовут и раньше. Задание уж больно странное. Приехать, сказки пособирать, записать все, по электронной почте отправить и уехать.

- Это-ж, значить, как это? Желестронной почтой? Снимать будешь? Меня тоже сними с бабкой Анисьей. И по теливизеру покажи. Да? Да-а… Тут до тебя геологи были. С год тому. Оне тоже чего-то все время записывали и копали. Покопают-покопают, запишут. Потом в тайгу далеко уйдут — дней шесть не видать. Придут, просят — дядь Миш, дай пить да есть. А я што? Да нате вам…

Михалыч тоже мог долго рассказывать о том, что да как происходило в его не очень богатой на события жизни. Люда пила чай из чашки и слушала. Она так и не сняла с себя шляпу.

- А ванная у вас, Михаил Михайлович, есть? — спросила Люда.

- Ванная? Есть. Корыто на заднем дворе стоит. Очень хорошее корыто. Железное.

Про ванную она так спросила — «а вдруг». Очень хотелось занырнуть в прохладную ванну после жаркой дороги. Но ванная не светила, кажется. Зато какой колодец! С широкими досками по бокам, на которые ставятся ведра. С зеленым мхом. И травкой вокруг. Настоящий колодец с вкусной ледяной водой, отдающий дубом или чем там у них отдает вода-то…

Михалыч и Люда после чая вышли на улицу. Уселись — он на завалинку, она на крыльце. Дом стоял таким образом, что солнце в полдень не бомбардировало прикрылечное пространство. Здесь была тень, а вокруг — жаркое солнце и горячая зелень. В зарослях стрекотало, в ветвях чирикало, кругом жужжало.

Михалыч достал газетный лист, оторвал и с аккуратностью, на какую были способны его узловатые стариковские пальцы, свернул длинный кулек самокрутки, в который набил сушеного, крупно нарубленного табаку, прикурил. Послышался терпкий и тяжелый запах.

- Да…- сказал он.

- Да-а-а… — протянула Люда.

- А сколь годков тебе? — спросил Михалыч.

- Тридцать один, — сказал а Люда.

Да, ей было всего тридцать один, но ее бесшабашной жизни хватило бы на тридцать одну. Не сказать, что это выдающийся факт, но он дает хотя бы малейшее представление о торопящейся жить и ищущей себя молодой женщине.

Лисицына принесла миниатюрный ноутбук, открыла его и стала набирать текст. Михалыч заинтересовался было, но потом интерес потерял, так как по его мнению девка, вместо того, чтобы детей рожать в столице, ерундой занималась.

Несколько недель назад она устроилась в издательство. Ее сразу же отправили в такую тьму-таракань за сказками, якобы для нового издания, что ни в сказке сказать, ни пером, так сказать… Задание было очень странным и необычным для времени скоростного широкоформатного интернета. Обычно все честно тырилось и не создавалось ничего оригинального. Таким образом снижалась себестоимость книжки. А тут главред издательства вызвал к себе в кабинет новую сотрудницу, усадил и неприлично долго рассматривал. Люда, говорит, вы мне очень симпатичны и поэтому хочу дать вам особое поручение. Вам, говорит, нужно совершить экспедицию в отдаленные и малонаселенные уголки нашей Родины и привезти уникальные, нигде не издававшиеся, естественно созданные сказки. Заодно можно записать поверья, придания и прочую лабуду. Лучше, если отчеты будут записаны в виде дневника, чтобы понятно было, как Вы, Люда, в экспедиции себя ведете, с кем встречаетесь и что вообще происходит вокруг вас. Можно ли вам доверить это?

Люда взорвалась. Она носилась по магазинам в поисках вещиц, которые пригодятся ей в походе. Строила планы, заранее мечтала о трудностях походной жизни, замирала от одной только мысли, что впереди самое интересное в ее жизни приключение.

К Михалычу ее назначили заранее. У него квартировались все, кто приезжал по делам или имел какое-то дело в другом месте — Михалыч жил в казенном доме. Своего не имел, по причине того, что десять лет назад его имущество сгорело. Тогда его поселили временно. Но нет ничего постоянней временного решения — Михалыч прижился.

***

Прошло две недели, с момента приезда Лисициной…

Людмила познакомилась со всеми жителями деревни. Она методично обходила дворы и выспрашивала о сказках. Никто ей ничего не рассказывал — ни деды, ни бабы. Весть о ненормальной городской жительнице мгновенно разнеслась по поселению. Над ней посмеивались. Бабки, лузгая семечки, следили за чудно одетой девицей. Каждой было приятно, что девка приходила и интересовалась житьем-бытьем, но никто в толк не брал, что-же нужно этой полоумной.

Уверенность в том, что с заданием она справится, сначала у Людмилы таяла. Потом появилось недоумение. Потом полное разочарование и тоска.

Люда возвращалась к Михалычу и пыталась рассказать о своих неудачах. Найти хотя-бы ниточку, за которую можно было бы потянуть и выудить историю-другую старины глубокой. Но ничего не выходило. Михалыч махал на нее руками и шел кормить кур.

Люда была в отчаянии.

- Да што ты убиваешься-то? Не было у нас отродясь никаких сказок, — сочуственно сказал Михалыч.

- Как-же… Как-же так… Деревня, а нет сказок! — чуть не плача, сказала Людмила.

- Да так и не было. На вот. Погрызи тараньку. Зубками ее, зубками!

Люда взяла рыбу и принялась машинально ее чистить. Она сокрушенно качала головой. Михалыч слышал, как она бормотала: «Рыбка, моя, рыбка… Какая же я несчастная… Почему же сказок нет… Как же я обратно поеду…»

Михалычу стало жалко девушку. Он пошел в сени и украдкой, тихонько утер рукавом лицо. За две недели он привязался к этой доброй и бедовой особе. Однажды она довела его до неудержимого смеха, когда примерила на себя хомут. И смеялась вместе с ним. Странно, но, насколько он знал, городские никогда не мыли пол — а эта, даже без разрешения и какого-то смущения взяла и стала сама убираться в избе. И готовила тоже сама.

Пока шли эти две недели Михалыч много чего нового узнал. Люда ему рассказывала, перескакивая с темы на тему. Она говорила складно, но много непонятного вворачивала в разговор. Охотно объясняла в особо трудных местах. Михалыч постоянно забывал выражения и переспрашивал. К концу второй недели он сам допускал их в речи. Пока что остановился на двух особо понравившехся: «пипец» и «ван сек». В основном этими словами ругался на куриц.

А еще Михалыч прознал, что Люда была целомудренной. Спросил у нее про жениха и по верным признакам определил — нету у нее жениха и не было никогда. Удивился. Но дальше выспрашивать не стал…

- Поди, хоть чайку попей. Принести штоль?

- Не надо.

- Вот что… Не знаю, как тебе помочь. Сама сочинить не смогёшь?

- Не умею я. Пробовала уже.

- Жаль…

- Все равно не стала бы обманывать никого. Зачем же я ездила…

Михалыч присел рядом с Людой:

- Давай рыбу-то… Искромсала всю. Давай почищу.

- Нате.

- Людк, а Людк… Может ну эти сказки-то, а? Может жить останешься? Вон, в избе сколько места. А жратвы хватит на цельный конный полк. А? — сказал с надеждой Михалыч.

- Может и останусь, — ответила Люда не очень уверенно.

- Вот и хорошо, — сказал повеселевший Михалыч. — Ты не расстраивайся. Кому нужен этот город, чего ты там не видала? У нас тут хорошо. Природа. Бабы на святки песни поют. Поют, да частушки рассказывают. Ты потом увидишь. Их наш кузнец на магнитофон записывает. Он у нас грамотный. Говорят, тоже в Москве был. Книжки вроде писал…

- Кузнец?!

- Да, кузнец. Он за лесом живет. Не в деревне.

- Писатель?

- Писатель — не писатель, но грамотный.

Люда убежала.

***

После вяленой рыбы дико хотелось пить. Она попросила воды. Он зачерпнул ковшом, подал. Она обожглась ледяной сталью и попробовала жадно пить. Ей не удалось это сделать — вода была холодная.

- Пейте медленно, — сказал он, — не то простудитесь.

Она стала пить маленькими глотками и почувствовала что остывает.

-Что вам угодно? — спросил он.

От кузнеца такое обращение было странно слышать. Привычнее, или, быть может по-книжному, было бы принять что-то хамоватое, грубое. Он склонил голову.

- Сказку, — сказала она.

- То есть как это?

- То есть так это. Сказку мне расскажите. Здесь все с ума посходили. Деревня, а никто сказок не знает. Я хожу, хожу, но меня только про Москву спрашивают, да как живет президент, не болеет ли. А я приехала за сказками, понимаете вы? Ехала, ехала, так надеялась, так ждала… А тут такая засада. Но ведь не может быть, чтобы места были вовсе без истории. Ведь так не бывает, верно? Ведь глушь… А тут даже какого-то Андрея Аршавина знают. Сыночком называют. И телевизор смотрят. Он плохо показывает, а они его смотрят. Дикость какая.

-Здесь всего полторы сотни километров до магазина, в котором телевизоры продаются. Нет ничего удивительного в том, что люди их покупают.

Людмила снова принялась пить. Вода отдавала железом.

Кузнецу было лет тридцать пять или около того — за окладистой бородой не ясно. Да и борода, как правило, чуть прибавляет видимого возраста. Он носил русые длинные волосы и был широк в плечах. Но на былинного богатыря ничуть не походил. Если бы он застыл в камне или был хотя бы нарисован, то, возможно, приобрел вид эпического героя. Hо сейчас, когда видна была его манера двигаться, героики не было. Но присутствовала необычность. Например, в одежде. Кузнец был одет в белоснежную, кажется даже накрахмаленную, рубаху. На нем были светло-серые штаны. Кузнецкий фартук был неширок и абсолютно чист.

Люда рассказала ему, что приехала сюда в филологическую экспедицию, что он последняя ее надежда и что она, уже не знает, что делать. Кузнец слушал серьезно и внимательно, не перебивал. В конце рассказа он потянулся и сказал, что знает, как помочь.

- Но сначала расскажите мне, пожалуйста, про главного редактора Вашего издательства. Как он выглядит?

- Ну, он такой… Ходит в очках. Волосы короткие. Глаза… Не помню, какие глаза… Руки помню. Руки у него очень ухоженные, будто он пианист. Но он на пианиста не похож. Такой… Пухленький немножко.

- Руки… — задумался кузнец.

- Зовут его Аркадий Георгиевич… Лет ему вроде бы сорок.

- Георгиевич… — повторил кузнец.

- Почему вы спрашиваете?

- Так… Для себя. Приходите завтра в шесть часов вечера. Я вам помогу.

- Спасибо.

***

- А кто он, этот кузнец? — спросила Людмила.

- Человек, — ответил Михалыч. — Нормальный мужик. Как — кто? Приехал давно уже. Вежливый и образованный. По матушке не ругается. Долбит там себе… Кузня у него справная. Делает все с душой. Денег не берет. И не пьет.

- Странный он какой-то.

- Ты, Людк, на себя погляди, — усмехнулся Михалыч. — Ты не смотри на одёжу-то. И похлеще бывает. А мужик он хороший. Понравился, аль нет? Что смотришь?

Михалыч налил в блюдце еще чаю и прищурился, разгоняя парок от горячей воды.

***

За дождями, за весенними туманами там живет наша любовь. Иногда она не пишет и не дождаться от нее никакой весточки. И от этого нам бывает грустно и мы забиваем свою жизнь песком ложных важных вещей. Таких, как неудобный костюм на выход или отсутствие билета на вход.

Рытвина на перекрестке, что перегородила дорогу к любви, бывает большой. Такой большой. По макушку. Подпрыгнешь, все равно ничего не увидишь. И прыгай, не прыгай, без толку. Тогда сядешь у этой рытвины и начнешь ждать чего-то. Палатку разобьешь, костерок разведешь. Потом окажется, что рытвина, как проблема, проблемой уже не является и рядом с ней вместо временной палатки — дом, приусадебное хозяйство и бог его знает что такое. И сидишь ты у этого, про что бог знает, сиднем.

Так сиднем сидел кузнец, когда пришла Людмила.

- Вот, — говорит, — пришла я.

Мол, давайте, про что обещали.

- Ну, садитесь, слушайте.

И она стала слушать. Он рассказывал историю за историей. Она аккуратно записывала в специальную тетрадь все, что говорил этот кузнец. Сказок было очень много.

Она приходила каждый вечер в шесть часов. Садилась, а он говорил — слушайте, и рассказывал. Пока говорил, смотрел вдаль. Потом ждал, когда она запишет, потом снова говорил и смотрел.

Первая история, если ее кратко пересказывать, была такая.

Один человек встретился сам с собой. И стал он сам с собой дружить. Все, что самому себе нравится, то и другому самому себе нравится; куда ни пойдет человек и другой туда же с ним. И так сам себе он надоел, что стал раздражаться на самого себя. А тот, другой, стал раздражаться на самого себя тоже. В конце концов разошелся человек сам с собой, а сошелся со своим антиподом, которого сильно не любил, но жили они в согласии. Потому то и гармонична природа — кто-то поет, а кто-то подпевает.

Вторая такая.

Однажды черепаха Соня пошла погулять. Гуляла она, гуляла и вдруг за ее спиной кто-то поздоровался с ней. Она обернулась — никого. Подумала, что показалось. Пошла дальше. А кто-то снова к ней обратился. Потом — опять. Что же это такое! — подумала черепаха. Кто ты? — спросила она. Голос и говорит — я алмазная черепаха на огненном зеленом шаре. Я не вижу тебя, — сказала Соня. Придется просто поверить — сказал голос, — ты можешь представить меня кем угодно, но лучше алмазной черепахой на огненном зеленом шаре. И мне приятно, и тебе интересно. Стала Соня противится. Нет, говорит, ты не тот, за кого себя выдаешь. Я не вижу тебя, поэтому не могу понять кто ты и что такое. Долго они говорили друг с другом о том, чем же голос на самом деле является. Так и не пришли к общему мнению. На том и расстались. А голос тот был душой черепахи Сони. И следовало ей поверить в то, что голос — алмазная черепаха на огненном зеленом шаре. Так как вера — язык души. Только через веру может всякая черепаха разговаривать со своей душой.

Третья история такая.

Однажды попали в западню три оборотня. Европейский — волк, азиатский — лиса и международный — медведь. И стали они пытаться вылезти из западни, но каждый другому мешал. Тогда волк стал против лисы и медведя силой бороться, чтобы самому спастись; лиса принялась хитростью волка и медведя изводить с той же целью; а медведь упорно ждал, когда волк с лисой передерутся, а сам он один спасется. И могли они спастись, если бы использовал каждый из них силу, хитрость и стойкость. Но не спаслись, так как усилия их были направлены не против проблемы, а против друг-друга. И стал сильный — злобным, хитрый — коварным, а стойкий — тупым.

И истории продолжались и продолжались…

Людмила Лисицына регулярно отправляла эти сказки в издательство. Там молчали. Но однажды пришло письмо от главного редактора. Странное письмо…

«Людмила, здравствуйте, — писал редактор. — Мы получаем ваши корреспонденции и очень довольны Вами. Мы хотели бы предложить продлить Вашу командировку. Если Вы согласны — сообщите нам об этом. Ваша заработная плата будет увеличена в три раза. Я прошу обратить на это внимание. Срок командировки мы продлеваем до того времени, пока вы сами не решите вернуться. В случае согласия, мы вышлем дебетовую карточку, на которую Вам будут перечисляться деньги. О их поступлении вы можете получать справки через интернет и распоряжаться средствами по Вашему усмотрению. Искренне надеемся на плодотворное сотрудничество и ждем Ваших сообщений».

Люда задумалась. Она пошла на задний двор. Огляделась. Принесла два ведра нагревшейся на солнце воды. Полностью разделась и окатила себя этой самой водой. Потом долго стояла с закрытыми глазами и подставляла руки солнцу. Ее тело, если бы кто-то видел в этот момент, излучало силу и здоровье. А если бы кто-то дотронулся до нее, то почувствовал бы, насколько тело ее упруго. Насколько оно девственно и живо.

Люда была девственницей. Никто из ее женихов не притрагивался к ней. Никто и никогда не целовал ее. Даже в детстве. Она за свои тридцать с лишним лет не познала мужчину. Ее гипотетические замужества не анонсировались телесной близостью.

***

- Знаете, Людмила, — сказал кузнец несколькими днями спустя. — Хотите я расскажу вам не сказку а быль? Вы уж от сказок-то наверное устали.

- Нет, конечно же я не устала от сказок. Что за история-быль?

- Про человека одного.

- Рассказывайте.

- Жил был человек. У него был брат и жизнь как у всех. Потом случилось что-то страшное в его жизни. И однажды этот человек понял, что жить так больше не хочет и не может. И решил человек этот уехать. Далеко уехать. От жизни своей и от брата своего. И принялся он собираться в дорогу. И в этот момент, когда он собирался, пришел к нему брат. Спросил — куда ты собираешься? Человек ответил — куда глаза глядят. От пошлости вашей, от занудства, от всего. Сел брат человека, склонил голову и долго думал. Потом встал, положил человеку руку на плечо и сказал: «Ты уходишь от нас. От тех, кто заботился о тебе и любит тебя. Ты не чувствуешь нашей любви. Так бывает. Но нельзя спрятаться от мира. Нельзя убежать от него и от себя тоже. Даже если ты ничего не чувствуешь, а кто-то режет тебе руку, разрез — будет. Я люблю тебя и хочу, чтобы ты не уходил. Но ты не чувствуешь этой любви. Ты уйдешь и забудешь о нас. Иди. Но наступит время, когда ты получишь от жизни то, что ждешь. Я тебе это обещаю». С такими словами брат человека ушел. А человек уехал. И забыл о своем брате. И обо всем на свете. Но настало время и он вспомнил о любви. Это время настало сейчас.

- Вы о себе говорите? — сказала Людмила Лисицина и раскрыла от удивления глаза и рот.

- О себе. А Аркадий Георгиевич — мой брат. Когда мы расставались он сказал, что будет искать меня всюду. А если найдет, то будет продолжать искать. Но уже не меня, а человека, которого я смогу полюбить. И этот человек будет чист, как слеза. И этот человек придет ко мне и возродит меня к жизни. Брат сказал, что положит всю жизнь на поиски, если нужно будет. Аркадий нашел вас.

- Ну и мудаки же вы, мужики, — сказала Люда.

Она обняла кузнеца и стала гладить его по голове.

- Звать-то как тебя? — спросила Люда.

- Лёня. Леонид, кажется. А может быть Алексей. Алёша.

- Я буду звать тебя Иваном. А сама буду Марьей. Давай? Хочешь? — она немного отпрянула и посмотрела кузнецу в глаза. — Хочешь?

- Хочу.

- А потом мы будем жить долго. Хочешь? Я нарожаю тебе детей. У нас будет три мальчика. Хочешь? Ты им сказки будешь сочинять. Давай? Я уж измучилась вся. Искала, искала тебя. Ты так долго не находился. Я уж думала, что не найду.

- Почему ты так долго не приходила? Я ждал.

- Потому что ты забрался далеко. Ты бы еще в Аргентину уехал.

Читать далее »]]> Старичок играл на банджо. Уроки игры он получал с месяц и уже мог взять пару-тройку мелодий блюзового характера. Ночами, когда его одолевала бессонница, он садился посреди огромной кухни и накладывал аккорды на аккорды, подпевая. Была весна, и мегаполис за окном захлебывался в гормонном излишке.

Семьей за свою жизнь старичок так и не обзавелся. В молодости у него была жена, но она умерла. Сейчас он смутно помнил как она выглядела и ради чего он на ней был женат. Кажется, она когда-то поразила его сердце своей рассудительностью.

Друзей не нажил. В разное время работал в незаметных конторах и фирмах на незаметных же должностях. Родился, учился, женился, работал. Hе пил и не курил. Дожил до шестидесятилетия. Вот и вся биография.

При всей обыденности бытия старичок на жизнь не жаловался. Он не унывал. Жил, подшучивая над собственной судьбой. Без злобы, но всегда с иронией, как это делали когда-то его родители — тоже люди положительные и ровные.

Кроме банджо он учился обращаться с компьютером, изучал английский и французский языки, рисовал, интересовался автомобилями, историческими артефактами и происхождением Луны. Это основное из недавно приобретенных увлечений. Они знаменовали его официальный выход на пенсию. Но изменения произошли не только во вкусах и интересах. Старичок купил комфортабельную квартиру в престижном, но довольно тихом районе Москвы, нанял двух домработниц, повара и шофера. Свою комнату в коммуналке сталинского дома он оставил, сообщив соседям, что уезжает навсегда и «живите хто хочите».

- Да бу-да, да буда-да, — вывел старичок руладу и прекратил игру. Он посмотрел на свои пальцы, поцокал. Болели пальцы-то. Потом отложил банджо, в задумчивости похлопал себя по коленям, повесил себе на плечо полотенце и изчез.

Появился он спустя несколько мгновений на пустынном пляже полинезийского острова Тафахи, которого голландцы называют Кокос-Эйлант — Кокосовый остров. Ярко светило солнце, изумрудное побережье Тихого океана было равнодушно и безлюдно.

Старичок бросил на песок пижаму, в которую был одет до того времени, и в семейных трусах пошел к воде. Он щурился, постоянно останавливался и прикладывал руку козырьком, оглядывая окрестности. Дойдя до того места, где песок перестал быть сухим, он потрогал волну рукой. Потом вскричал «О, бля!» и поскакал, подняв тучу брызг.

Вскоре он уже плыл кролем. Отплыв достаточно далеко от берега он перешел на брасс и, отдышавшись, стал улыбаться.

Перемены в его жизни пришли неожиданно. Однажды утром он проснулся в тогдашней еще коммунальной комнате и почувствовал, что знает чуть больше, чем знал в то время, когда засыпал. Ощущение было такое, что будто бы он всю жизнь спал, а теперь проснулся и к нему вернулось все дремавшее доселе сознание. «Эх, епт, чего-ж я раньше-то…» — подумал старичок.

Без удивления, но с методичностью исследователя он стал пробовать новое знание на вкус, цвет и запах.

Вот в чем заключалось новое знание. Старичок обнаружил у себя способность перемещаться в пространстве в любое место. При этом, делать это мгновенно и без всяких затрат энергии. После перемещения он себя не чувствовал ни усталым физически, ни подавленным морально. Время перемещения можно было увеличить и зависнуть в неопределенной точке. В этот момент старичок осматривал будущее место «приземления», оценивая опасность для физического тела.

Вначале он пробовал появляться на чердаках. Потом — в лесах. В тайге ему особенно нравилось «являться» (так он это называл). Эксперименты он производил долго. Появлялся, исчезал, «зависал», оглядываясь, и снова появлялся. Он обнаружил, что может «зависать» сколь угодно и это особое состояние «висения» не причиняет ему никакого дискомфорта. «Как есть бесплотный дух», — думал про себя старичок. Он обнаруживал некоторые интересные свойства этого состояния: в момент зависания старичок сначала нечетко, потом все отчетливее и отчетливее мог определять опасность для явления. В конце концов, он мог определить даже механический чужой взгляд, отнесенный по времени в грядущее. Это означало, что старичок мог видеть нацеленные на место его «явления» видео-камеры и определять человека, который будет смотреть заснятую на них картинку. В последствии он несколько раз попадал в неудобные ситуации, но вовремя «сматывался», оставляя на камерах видео-наблюдения и на любительских снимках размытые силуэты.

Он задумывался, видя иллюстрации на страницах бульварной прессы, где регулярно печатали сообщения о призраках. Он понимал, что видимо все-же не является исключением и кто-то еще обладает таким-же знанием, но искать этих людей не стал. Рассуждая на эти темы он пришел к выводу: если никто до сего времени публично не раскрыл тайну, то ему тоже этого не стоит делать. Что там до всяких Гудини или Вайсов, то это их дело — как себя представлять миру. Тщеславие все-таки грех…

Судьба не дала яркой и насыщенной жизни, так дала яркую старость и заслуженное скромностью вознаграждение. Другими словами, скромность его жизни была вознаграждена фантастическими пенсионными каникулами. И осень бытия окрасилась яркими цветами увяданья. Так рассудил он.

Однажды, во время экспериментов в Альпах он сильно захотел есть. Естественным образом спустившись во французскую деревню, он обнаружил небольшое открытое кафе. На него никто не обратил особого внимания — пожилая парочка занималась своими делами, молодой человек за крайним столиком что-то жевал, а у стойки скалилась девица, что-то набирая на своем наладоннике. Видимо она забыла убрать дежурную улыбку.

Старичок понял, что не может объясниться и денег не имеет…

А из кухни несло свежим хлебом, мясным и острым.

Сделав вид, что что-то вспомнил, старичок зашел за кафе, исчез и потом появился и направился к кассе, держа в руках двадцатку евро. Кое-как объяснив появившемуся официанту, что хочет есть это, это и это (в меню, слава богу, были рисунки напротив названий блюд), получил себе обед.

Это было просто. Раз — зависнуть на некоторое время в задней комнате магазинчика, который стоял за две улицы от кафе. Два — определить нет ли опасности. Три — явиться и взять со стола, на котором лежали несколько пачек денег, двадцать евро одной бумажкой. Четыре — вернуться обратно. Нет ничего проще. Он давно уяснил, что в пространстве можно переносить любое количество вещей, которые способен приподнять, находясь в теле физическом.

Так он совершил первую кражу.

Совесть его не беспокоила. Он аккуратно и планомерно разработал планы своих вылазок, которые поправляли его бюджет. Брал ровно столько, сколько требовалось и ретировался. Иногда он делал «культурные набеги»: посещал музеи и частные коллекции, рассматривал и трогал экспонаты. Если бы хотел, мог бы забрать их себе, но не делал этого — ни к чему. Денег хватало на все. Тем более, что не покидала уверенность, что весь мир лежит в его кармане. Даже больше.

Несколько раз он носился бесплотным духом над чужой водой. То есть был в отдаленных уголках Вселенной. Но всегда возвращался назад, понимая, что не в силах понять огромного мира и фантастических картин, что открывались ему за пределами земной и небесной тверди. Он решил пока что остановиться на радостях земных, разумно полагая, что сойдет с ума, если он еще раз увидит воочию галактику в виде сомбреро в несколько триллионов звезд.

Он решил никому не помогать. В сущности это не требовала его душа. Что бы он смог сделать для государства? Пару-тройку гигантских открытий? Вполне возможно, но зачем? Поработать в виде супер-шпиона? Тот же вопрос — зачем?

Если подойти с другой стороны — мог бы он сделать что-то для умирающего от голода ребенка или бедствующего талантливого композитора, слепнувшего на химическом предприятии? Мог бы. Но не сделал.

Изменить мир ему было под силу. Но он решил не изменять его, так как открывшись старичок разрушил бы этот мир. Если бы мигом, моментально человечество догадалось бы о принципах телепортации, это погубило бы человечество. Старичок почти об этом не задумывался, так как сразу понял, что мысль об обнародовании своего секрета (механизм которого на элементарном уровне был неизвестен) — безумна.

Он плыл и наслаждался жизнью. Маленький и могущественный человек.
Из глубины на него уставились немигающие глаза убийцы. Спустя секунду вор почувствовал опасность и перестал плыть, покачиваясь на волнах. Он дождался, когда акула наберет скорость и, уже войдя в раж, вертикальной торпедой атакует цель. За микроскопическую долю секунды он переместился на берег. Откуда наблюдал за бесполезно вылетевшей из воды рыбиной. Улыбнулся, сказал: «От сука какая…», огляделся и стал обтираться полотенцем. Он был неуязвим.

Читать далее »]]> Случилось мне однажды ехать на восток страны. На улице было холодно, и валил снег. Я стоял на перроне и ждал когда наступит время посадки. Поезд был проходящим и я немного нервничал, так как не люблю пересадки. Мой дядя говорит: «ехать в присядку хуже нет». Он тоже страсть не любит попутчиков, которые лезут то с рюмкой, то с картами.

Поезд подошел, я показал билет. Проводник меня определил в третье купе на седьмую полку. Сверху. Я стал устраиваться, замечая меж тем, что попутчики мои не то, что можно было предположить в страшных мечтах, а люди совершенно обыкновенные, незатейливые. Оба были лет пятидесяти с лишком. Различались так: один был в белой рубашке с закатанными рукавами, галстук развязан, другой в майке и трико. Первый выглядел веселым толстяком, охотником поболтать, пощурить глазки, подуть в густые усы и потереть обширную лысину; второй, по всей видимости, был из тех, кто слывет занудой и переодевается по обыкновению в сланцы, если выпадает ему ехать куда-то в купе. Что-ж, подумал я, не так уж и плохо.

Встретили меня с радушием, но с равнодушием. На столике у них стояла початая бутылка коньяка, также находился порезанный лимон, два стакана чаю в подстаканниках и жареная курица. Коньяк – толстяка, курица – зануды, остальное – нехитрый сервис усталого проводника, которому под Новый год нужно кататься из европейской части в те места, куда Макар телят не гонял, подумал я. Второе верхнее место было пустым.

Я сразу забрался к себе. Было довольно поздно, и я решил не слазить уж более, немного полежать, а потом заснуть. Нижняя парочка, насколько я рассудил, уже познакомились, песни орать не будут, выпьют, побурчат немного, и спать завалятся. И мне их храп уже не помешает, потому что я сам буду посапывать и видеть десятый сон.

Так я лежал на спине, углубившись в собственные мысли. Поезд через некоторое время тронулся и стал отстукивать километраж на восток.

Меня привлек разговор нижних минут через пятнадцать. Тема у них была замечательная. Они разговаривали о везении. Историйки Зануды не удивили и не увлекли меня совершенно, но рассказ Толстяка возбудил интерес мой необыкновенно.

- Разные есть везения и невезения, — говорил он. – Есть те, что нельзя отнести к одной лишь воле случая. Расскажу я, пожалуй, историю.

***

История эта недавняя. И притчей быть не согласна, так как скорее это быль с некоторыми словесными выкрутасами, что изобилует речь человеческая не в силах передать душевные страдания или счастье. Сказал – счастье, а какой из этого слова прок? Никакого. У каждого человека счастье и несчастье свои. Кому и кобыла невеста, как говорится. А рассказчик про чужое счастье и несчастье своего чего-нибудь добавит и присовокупит.

Жил был человек один. И жил он совсем один. Торговыми делами занимался, жизнь свою устраивал. Был у него и достаток и друзья. Чего еще желать? Живи да радуйся. Только не везло ему в личной жизни. За что ни возьмется, все спорится, а хозяйки в доме нет. Год живет, другой, третий. Нет, не везет человеку в этом отношении. Ну, то есть – познакомиться он с одной, та ему рога наставит, с другой – характерная попадется, та, что о себе лишь печется и душой в другую сторону смотрит. Третья руки заломает, глазоньки поднимет и в искусство да театры разные подастся за людьми творческими и может быть даже не пустыми. Только герою, о котором я сказываю, никак это не по нраву выходит. Любви он хочет и сам готов любить всем своим сердцем. Не божьей любовью, но человеческой.

Стал думать – как и что у него не так. Выходило, что жених он первостатейный, тут даже и рассуждать пустое дело. Человек ровный, всем нравится, себя блюдет и о других, ближних своих, не забывает.

И как только он стал думать так, с чего ему неудача в делах сердечных выходит, так и закралась в душу его сомнение. Дескать, не дело в простом судьбы отчеблучивании. Бывает же, что непотфартит раз, другой, пятый и десятый. А на двадцатый, наконец, выйдет все так, как и задумывалось. А он, человек был торговый, знал, что такое невезуха обыкновенная. А такая, чтобы всю жизнь его ломала – ну не бывает такого!

Стал пробовать он и так, и эдак. В народе говорят, стерпится – слюбится. Он, народною мудростью вооружившись, сделался вроде как больной и стал все свои усилия употреблять на то, чтобы хозяйку себе в дом найти. Ничем не скупился. Бился до исступления, до крайности. Но не было ни любви, ни хозяйки. Дорого дались ему все усилия. Не получалось ничего.

Однажды он додумался пойти к гадалке. Гадалок всех мастей на дураков много ходит, а он попал к самой что ни на есть взаправдышной. Приходит к ней, говорит – так, мол, и так. Я, говорит, несчастлив сильно. Она помухлевала, что там им полагается. И дает ему ответ – ты, говорит, приговоренный. И не видать тебе в этой жизни ни черта, так как Богом ты проклятый. Жар в груди твоей – большое тебе наказание. Сделаешься калекой, кинешься себя искать, будешь ли полностью успешным мужчиною – все равно ничего не добьешься. От себя не убежишь. А грехи в этой жизни тебе не замолить никакими молитвами. Печать на тебе единственная и окончательная. Обречен ты. Но ты голову не вешай. Если намерен и дальше так жить, то бросай все и приходи ко мне обратно, когда надумаешь. Только все бросай, ничего себе не оставляй. Картину только с себя закажи. Изображение свое.

Пошел этот мужчина вон. Грустный ходил и задумчивый. Скитался. Вначале не стал он верить гадалке. Все не знал – правда или нет. Но, как только много, много часов продумал, получилось у него, что все говоренное ему – правда. И что теперь делать? С одной стороны Бог, против которого не попрешь, с другой – несчастная Судьба его. Злой рок. Надумал он возвратиться к гадалке и узнать про то, как жить дальше, ибо совета ему получить больше не у кого.

Распустил он свои дела на все четыре стороны. Развязал все узлы, что сковывали его душу, объятую жарким пламенем. При этом проявил он волю большую – ничего не пожалел, все раздал, все дела закрыл и для всех исчез, как и не было.

И вот, приходит он к гадалке. Та ему говорит, что знала, мол, что вернешься. С таким грузом всего несколько человек на земле ходят, остальные хоть и не зря небо коптят, да только чести быть проклятыми Самим Вседержителем не удостаиваются. Трижды спросила – все решил, все обдумал? Шутка ли – идти против воли Самого… Он говорит — все обдумал, все решил. Назад дороги не будет. Не хочу жить, как живу.

Гадалка ушла. Через некоторое время возвращается с человеком. Ведет его под руку и общается с ним то почтительно, то брезгливо, то на высоком слоге, то аж по матушке ругаться начинает. Словом, говорит с этим типом не так как в обычном гражданском обществе принято. А тот с виду обычный. Таких в народе дюжина на пятнадцать человек.

Наш герой не обнаружил, что удивился сильно. Наблюдает. Ему, как мужчине с пытливым и гибким умом, стало даже интересно – что дальше будет.

Отзывает его гадалка в сторонку. Не удивляйся, говорит. Это не человек вовсе. Пес приблудный, которому в отпуск захотелось. Ничего особенного он из себя не представляет. Обыкновенный черт, каких много. Не баламут, но по канцелярским делам мастер. Крючкотвор.

Подвела она нашего героя к черту, познакомила. И ушла себе. А они остались вдвоем.

Черт бумаги разложил, принял подобающую чиновничью позу и говорит, что проблема ему известна. Очень дело интересное для него. И в случае успешного исполнения, всем только прибавка выйдет но никакого урона. Однако-ж все формальности, являющиеся по сути своей законными, вовсе законными не являются, так как не может быть такого, чтобы никакая сторона от компромисса не выиграла, а другая не проиграла. Не придуман, дескать, такой компромисс. Но с другой стороны, нет никаких юридических (так и сказал – юридических) оснований для того, чтобы Создатель обрекал создание свое на муки изначально, несмотря на то, что грех на душе у создания тяжкий. Соответственно, мы имеем дело с юридическим казусом, парадоксом из которого каждый может либо извлечь выгоду, либо не извлекать ее. Я, говорит черт, свою выгоду имею, и немаленькую. Я в отпуск пойду. Добрые дела буду делать, пока отпуск не кончится. А то устал уже по прямым обязанностям работать.

Герой наш рассудка был здравого, но измученного. Делайте, говорит, что следует.

Черт ему договор подсовывает. Договор стандартный. За какое-никакое желание отдается бессмертная душа. Желание нужно вписать, а внизу кровью расписаться. Желание будет исполнено в надлежащем виде. И все в таком духе.

Так, да не так. К договору прилагается некоторый другой документ. В нем говорится о том, что само из себя желание представляет.

Черт взялся за рассуждения и раскладку положения вещей. Итак, говорит. Что мы имеем? Душа твоя обречена. Заменить никак не удастся. Ведь не человек проклят, а сама душа. С подменой человека мы уже трюки производили. Так, один раз из чернокожего колдуна сделали белого молодого солдата, который потом, правда, стал частным детективом и принялся расследовать одно странное исчезновение и сам себя нашел. Другой раз организовали побег из Ада, и такая потом кутерьма замутилась, что вспомнить страшно. Высшие должностные лица были откомандированы для поимки. Много голов полетело. А еще с индейским кладбищем нехорошо вышло, когда тела без душ стали из земли вылезать. И еще с химикатами мы переборщили… Да мало ли… Потом, чтобы все в шутку перевести, мы надоумили несколько фильмов снять и повестей написать. («Сердце ангела», «Сбежавший из Ада», «Кладбище домашних животных», «Ночь живых мертвецов» – прим. автора) Здесь же другой случай, так просто не отвертеться. Конкретно твоя душа обречена, сколько в другое тело не пересаживай – все одно будет. Если попробовать пожелать вечную жизнь – то будешь без души жить. Тело твое будет здесь находиться, а ты сразу к нам. Это никого не устраивает и практика вечной жизни прекращена еще со дня создания Шамбалы. То был эксперимент неудачный, теперь все это признают. Если попробовать душу твою обезумить, то все равно она останется, а разум будет поражен. Это тоже получается придурковатость, но эффекта никакого. Прикинуть тебя лягушкой или другим зверьком – душа опять же остается, а искомого ты не получаешь. Ведь тебе нужно чтобы любовь твоя состоялась, верно? Затерять, запутать, закомуфлировать, надеясь на то, что в море осталось еще достаточно рыб… Не выйдет.

Так вот, говорит черт. Мы все законы соблюдем и тебя оставим человеком, желание твое выполним, сами в накладе не останемся – будет душа твоя гореть веки вечные у нас, Бог получит обновленную душу, испытанную страданиями любви, обреченную на вечные поиски, а ты – свое желание: при жизни любить и быть любимым. Я же – повышение по службе и долгожданный отпуск. Потом еще кое-кто в этой истории выиграет. Но об этом позже. По рукам?

По рукам, говорит наш герой. Что за план? Как все это можно устроить.

Все просто, отвечает черт. Ты пожелаешь, чтобы…

***

Вагон здорово качнуло. Да так, что я чуть не слетел со своей верхней полки. Еще некоторое время поезд проехал, а потом остановился.

Я взглянул вниз и посмотрел, что там происходит. Зануда держал коньяк, а толстяк закусывал. Оба взглянули на меня мельком.

- Не боись, малой! — сказал Толстяк. — Это пацаны хулиганят. Стоп-кран нажимают. Третий раз уже.

Я не стал протестовать против «малого». Известно же, что такие Толстяки хамоваты и добродушны одновременно. Выскажешь ему свое неудовольствие, он извиняться начнет. А потом тебе самому будет совестно, как из ерунды бучу поднимаешь.

- А что дальше было? — спросил Зануда.

- А было вот что…

***

Ты, говорит черт, напиши, что желаешь свою душу разделить. Разделить пополам. И все.

А что это даст, спрашивает бедный человек.

Делим мы твою душу на две части. Одной части отдаются все добродетели, вся нежность и восприимчивость к прекрасному. Весь боевой дух и жажда жизни. Другой части остаются все пороки, что в тебе есть. Вся мерзость, что в тебе накопилось за все время жизни. Вдобавок еще и проклятие остается на ней, так как оно привязано к бешеному негасимому огню в твоем сердце, к несчастью быть всю жизнь одному. То есть, мы получаем две разные души и два разных предназначения им. Одна, как и хотел Создатель, будет проклята. Другая, как ты хочешь, будет освобождена. Но, по сути, и то и это — будешь ты. Договор с нами тоже станет исполнен: черную и проклятую душу мы заберем в Ад по контракту, а другая половина, даст Бог, отлетит в Рай (ведь соглашение-то мы подписываем на одну душу). Все рады и все счастливы. И вот еще что, в этом деле мы будем пионерами. Еще никто в истории не желал раздвоения души. Такое случалось по медицинским случаям, да и то выглядело сие со стороны… Как бы сказать… Вот душа обычная — комок светящийся. А вот душа ненормальная — с отростками и отражениями. Но мы делаем все по-другому.

А соединения душ хотели многие. Человечеству до сих пор кажется, что по миру ходят половинки, а не цельные души. И их друг к другу тянет. Бред, конечно. Кто будет половинки делать, а потом их еще плодить? Создатель не такой дурак, а Великий Мастер не придурок.

Подумал — подумал человек, и согласился. Делай, говорит, черт, как нужно.

Тут возвращается гадалка. Запыхалась вся, волосы всклокочены, глаза сверкают. Хрясь по морде черта. Еще раз — хрясь! Что делаешь, говорит, ваше величие, хрен тебе в ноздри и знамя Христова войска в задницу! Что, паскудник, прелесть моя, творишь!?

Оказалось, что нельза верить черту. Никогда верить нельзя. Напакостит, наплюет в душу и станет радоваться. А главное — будет в праве.

Он порешил обмануть человека. Как обычно обмануть. Предложение до этого оговоренное было настоящим. А вот бумаги, пока черт суть дела излагал, стали подложные.

Черт давай извиняться. Дескать, заминочка вышла. Дескать, извините, простите, больше такого не случится. И на старуху бывает… И на Якова-всякого.

Ты мне зубы не заговаривай, говорит хозяйка. Вон чего удумал. Ну-ка, давай, при мне все верши. Черт взял и совершил.

Повесил картину, на которой был изображен наш герой. Поставил его супротив нее и приказал расписаться в договоре.

Самое интересное, случилось потом. Вышло так, что картина сгорела и на месте ее появилась женщина. А на месте человека — юноша, с масляным, неприятным взглядом. Как потом оказалось еще и с голосом, похожим на скрежетание металла о металл. Сам он был угловатый и весьма отталкивающий. Сутул, нескляшен, в повадках выдавалась нервенность. Девушка… Да-а-а… Девушка была прекрасна. Она огляделась, будто не понимая, что вокруг происходит, наклонила голову и улыбнулась.

Осведомленному сразу ясно кто из них кто. Душа разделена, черту делать уже нечего. Ему и гадалке. Отпустим их с миром.

История умалчивает что и как дальше происходило. Но кое-какое продолженьице имеется…

В одном уездном городе появилась парочка. Странные люди. Молодой человек, по всему видать — бывший студент, и дама красоты необыкновенной — постарше него. Парень видно от армии сбежал, да от родителей. Дама — невесть откуда.

Поселились они на квартире. Денег в захолустье мало — не разбежишься, а эти приюта не забесплатно попросили. И по хозяйству помогали и как-то быстро устроились на местных работах. Дело пошло. Парень юркий, деловитый, нескляшный и неприятный только. Его даже прибить пытались. Пятеро пьяных гоготали неподалеку, а он мимо проходил. Он возьми да и замечание допусти. Они его бить. Вылетает его красавица (кем она ему приходится Бог весть, только похожи они вроде как…) — раз, два, три, четыре и бугаи влежку. Аж пыль полетела. Пятый сам убежал, только пендаля получил от юноши, который нет-нет, да и участвовал в драке.

И все жители смотрели на эту пару очень косо. Пришлые, да еще и непонятные. Меж собою они разговаривали по-французски что-ль… И все зыркали друг на друга.

Один раз бабка Меланья рассказывала, что видела эту парочку у старой мельницы. Они стояли друг напротив друга взявшись за руки и плакали. Потом обнялись и крепко поцеловались. Может не брешет, хотя кто ее знает Меланью-то. Старая она. Мо-ж привиделось после бражки ее подруги Валентины Петровны Чабаевой. На тот день какой-то праздник как раз был.

С год они прожили на той стороне. Потом пропали, как и не было.

***

Внизу еще почекались, повздыхали, поговорили о чем-то. Только я уже не слышал. Я заснул. Мне снился небольшой городок и деревянный дом в нем. В доме стоял стол и сидевшие за ним люди были в русских национальных нарядах. Женщины в кокошниках, мужчины в красных старинных рубашках. Вокруг бегали дети, похожие друг на друга. Все улыбались и ели кашу, запивая ее молоком.

Когда проснулся, было уже утро. Мои попутчики уже встали (откуда у людей столько энергии?). Зануда пошел умываться уже простившись с Толстяком. Толстяк же был одет. Он собирался выходить. Озирался, как человек с неохотой вынужденный покидать то место, в котором долгое время был: «Ну… Ничего не забыл? Пойду…»

- Скажите… Я невольно подслушал вашу историю, которую я ночью слышал. Скажите, а откуда вы это знаете? — спросил я.

- Вы что, молодой человек, белены объелись? Ничего я не рассказывал.

Я был озадачен.

- Как это?

Толстяк видя, что я смутился, смягчился.

- Слышит тот, кто хочет услышать, малой.

- Ну и откуда вы знаете это все?

- А в этой истории принимал участие.

- В качестве кого, извините.

- Черта.

Толстяк повернулся, чтобы уходить.

- Раз уж слышали вы все… Помните, я сказывал, что от этой истории еще кое-кто выиграет? Я имел в виду вас и читателя вашего. Напиши ему историйку-то…

Он помедлил.

- Уважаемый читатель, редко удается вот так, напрямую, общаться с тобой. Но, пользуясь случаем, передаю привет.

Толстяк посмеялся в усы.

- Ладно… Бывай. Будь здоров.

Читать далее »]]>

Мысль о том, что стоит посетить гадалку к Апрелеву пришла неожиданно. Он сначала стеснялся этой мысли, застенчиво загоняя ее в дальний угол сознания. Так обычно школьники, которых оставили дежурить в классе, неберущуюся пыль и грязь заметают в дверные проемы, под шкафы, за батареи. Апрелев считал себя человеком рациональным. И, в общем-то, был абсолютно прав.

Успешный бизнесмен знал несколько языков, рисовал, увлекался литературой и дзюдо. Своим временем Апрелев управлял виртуозно. Ни секунды не терял, но и не гнал как сумасшедший. Иные, бывает, бесятся – бесятся, а этот – нет. Аккуратно себя ведет. С подчиненными не гавкается, старших почитает, младших не обижает.

Его даже в пример ставили. Но Апрелев с детства этого не любил, чувствовал какую-то фальшь во всяческих поглаживаниях против шерсти и умиленных возгласах взрослого населения. Из-за протестов принимали Апрелева за ложного скромника. Удивлялись и злорадствовали. Но нашему герою как с гуся вода. Приятный человек берет, прежде всего, обаянием, даже если туп как дерево. Ну, и окружающие держали Арелева за приятного, хорошего человека.

Легкий индивид Апрелев имел в Москве две квартиры. Обеими занимались приглашенные люди: убраться где, помыть, протереть, постирать, обновить запасы. Ночевал в этих квартирах Апрелев неравномерно. Приедет в одну – там две ночи перекантуется, в другую на месяц заедет. А бывало и поочередно посещает: то там, то здесь спать завалится или выходные проведет. Чехарда, что и говорить, сводила домохозяек этих приглашенных с ума. Никогда они не могли подгадать – хозяин вернется через полчаса или через неделю. И увольнялись, соответственно, регулярно. Контора, где нанимал Апрелев себе прислугу, уже привыкла, что не один десяток фартуков поменялся у клиента. Но заказчик платит – милости просим. Нам хоть слонов из Африки выписывай, лишь бы лаве текли.

Апрелев был статен. Тело имел ровное и гладкое. Волосами был черен, но их успела уже красиво посолить ранняя седина. Не совсем седина, да простит меня мой читатель, а так… сединка. Когда улыбался – демонстрировал ровные белые зубы. Хотя, нужно признаться, сигареты нет-нет, да покуривал. И с друзьями, бывало, гудел в кабаке.

Конечно, конечно. Друзья у него были. По-городскому друзья. По-простому сказать – приятели. Он им в душу не лез, они ему. Ну и проводили вместе время. В боулинг ходили, девок щупали, за границу летали. Живые же люди, в самом деле!

Но иногда, даже в кругу друзей, Апрелев вдруг заскучает, задумается, затоскует. Уйдет в угол, и там сидит. Всякий знал – не подходи к нему об эту пору. А бывает так – вдруг уедет, ни с кем не попрощавшись, в одну из своих конур и там (домохозяйки эти пришлые заставали такое) сядет в кресло, нальет себе чего-нибудь в пузатый или (даже это было) граненый стакан и музыку слушает. Вразнобой. То ли вкус у человека такой обширный, то ли что… Даже подпевает музыкальным композициям. Классика с панком, рок с попсой, запад с отдаленными племенами, музыцирующими на черт его знает чем! Какофония. Дискотека, блин, 80-х на фоне беснующегося за барабанами дирижера. Что-то вроде того.

И была у Апрелева серьезная проблема.

Ха, скажете вы, да какие проблемы у этого человека? Мелочь какая-нибудь? Да таких проблем у каждого пруд пруди! И будете правы. Но не совсем. Была проблема у Апрелева странной. Необычной.

В первом классе, когда Апрелев в первый раз влюбился, он смотрел на мир незамутненным, чистым взором. Даже через этот взор проблема видна не была. А как же она могла быть видна, если Апрелев ничего не понимал тогда. Но уже с той поры начались его страдания.

Обладая высокой степенью сексуальности… А все ли знают, что такое сексуальность? И что такое гиперсексуальность, и чем она отличается или подтверждается и поддерживается инфантильной сексуальностью? Не будем морочить голову. Скажем просто – Апрелева дико тянуло к женщинам. Настолько тянуло, что Апрелев почти никогда в часы особенно острых приступов мог не чувствовать даже сильную физическую боль. Потеряй он голову любым доступным изуверским физическим способом, он бы этого даже и не заметил вероятно. Вот говорят, от страсти голову потерял. Еще раз скажем – если бы потерял Апрелев голову, страсть бы не улеглась, ибо страсть его не относилась к голове. Любовь, страсть, ненависть, злоба и прочее, прочее – химические процессы. Но у Апрелева все было по-другому. У него болела душа.

И страсть Апрелева то принимала вид вишневой ночи в деревне, то термоядерной реакции, которую не то что описать, представить трудно.

День и ночь метала Апрелева его страсть из стороны в сторону, из стороны в сторону. Он в жизни никого не предавал, не делал ничего предосудительного и плохого (если, конечно, судьями не выступали ханжи), но ему не везло в любви.

Скажем так, порою Апрелев был счастлив. Но давалось ему это с превеликим трудом. Потом он понимал, что труд этот напрасен, ибо обман и лицемерие недопустимо для приличного человека. А обманывал он себя, конечно.

Каких-же трудов ему стоило познакомиться с кем-нибудь! Это что-то!

Нет, вы не путайте: путаны, проститутки, шлюхи всех мастей – это совсем другой коленкор! Ребячество. Милые и добрые шалости за бабки на заднем сиденье Порше. Ерунда, одним словом. Этого дерьма в любой придорожной канаве навалом. И столько же на светских раутах и тусовках, когда за портьерой слышны чавкающие звуки.

Все это не то, друзья мои.

А вот познакомиться с девушкой, чтобы она стала близким другом, напарницей или просто домохозяйкой с пониманием… Чтобы, не теряя себя обрести, душевный покой и свободу мысли… Чтобы вздохнуть с облегчением и обогатить свою душу позитивной тяжестью. Такого не было никогда. В Апрелева никто не влюблялся. Его попросту не любили женщины.

Чего они его сторонились, чего не открывались и не давали Апрелеву познать себя, холодными пальчиками дотрагиваясь до горячей души – одному Богу известно. Точно вам говорю – известно. Но об этом позже.

Бабца, как говорил друг Апрелева Леха, трудно понять. И имел, сукин сын, счастливый брак, двоих детей. И был счастлив, как гусь весною, в стихающее время половодья. При этом Леха был непрочь позабавиться (поразвлечься – вот еще какое слово гнусное) с одной, двумя-тремя девочками с Ленинградского шоссе. Изрекал по этому поводу другой народный афоризм, который гласит, что проститутка – браку не помеха. Кажется, что также считала его жена.

Женщины… К ним в мозг никто, понятное дело, не залезет. Но сказать можно определенно точно – женщин всячески отталкивал Апрелев. Одна в нем зануду увидит, другая – скрягу, третья – от широты души его сбежит, испугается, четвертой покажется, что Апрелев пахнет как-то неприятно, пятая еще чего-нибудь этакое подковырнет, типа любви к искусству позднего Кандинского (а она его терпеть не может). И так перечислять до возможно полной бесконечности и полного изнеможения фантазии. Калейдоскоп сломаешь, пока перечислишь всевозможные вариации.

Иногда Апрелев думал, что любви совсем не существует. И снова обманывал себя, убивая силы и время на шулерство – замену одного понятия другим.

Метания его никто толком не замечал. А кто заметит, когда всякий отдельный человек думает как все человечество – только о себе любимом, родном и неповторимом. Но тут смотрите какая штука получается. Любовь она ведь как… Она всякому известна, даже если кто не чувствовал никогда. Любовь она как Бог, который есть и любой дурак об этом знает. Полный дебил с двумя ганглиями в голове и то знает, что есть Бог и есть любовь.

И Апрелев тоже знал. И тосковал сильно. И год от года возводил свою собственную Империю страха, в которой нет любви. Одни, извините, бляди и прохвосты.

Не верьте, друзья мои, что есть на свете другая ваша половинка. Не верьте. Половинок не бывает. Людская половинка – это уже инвалид. Если это непонятно, как-нибудь вспомните себя в минуты полного счастья с другим человеком и поймете, что половинки нет – это ваше счастье, но его просто разделяет тот, другой человек, полный этого счастья и решимости счатье удержать.

А Апрелеву это не дано узнать. Он окончательно уверился в этом, сидя на балконе своей квартиры и пуская дым по ветру, через открытую настежь стекляшку лоджии.

Он был одет в приличный умопомрачительно дорогой костюм, который был шит специально на него. И, покуривая, Апрелев ожидал положенного часа, так как собрался идти на день рождения к Лехе. В большой комнате, кстати, лежал сверток – подарок другу, подготовленный (за деньги, естественно) специальным сотрудником, отвечающим за подобные вещи. Тот имел все необходимые знания, чтобы отыскать редкостную вещь и разбираться, что там у редкостной вещи такое исключительное и почему она так дорого стоит.

Апрелев в задумчивости курил, глядя на город. И мысли его впервые привели к гадалке. Сначала, конечно, не совсем к гадалке.

Думал он так – почему же я снова и снова опускаюсь ниже дна, когда как другому человеку все это дается без затей? Почему я стараюсь, выжимаюсь из последних сил, а мне в мои 35 лет… Так и нет… Так и да… Так и что?

Ну и кто, вы думаете, дал ответ ему? Таки эта очередная приходящая домохозяйка, которая забыла на лоджии свой замухрыженый журнальчик!

Апрелев любил чистоту. Он матюгнув (ну, сказано же – живой человек!) эту приходящую домохозяйку, поднял журнал и уткнулся в рекламку гадалки-прародительницы-прарицательницы, чья прабабка была самой настоящей… а она сама происходила из рода… в десятом… в одиннадцатом… тысяча лет… В общем, та еще была реклама.

И тут Апрелев решил пойти к этой гадалке. Нерационально – а прямо сейчас!

Он достал телефон, сказал громко:»Леха!» и телефон послушно набрал номер празднующего день рождения товарища. Бац. Леха был на проводе.

О, старик, как же так, почему именно сейчас. Не могу. Срочно вылетаю. Руки скованы. Может быть потом… Ах, как жаль… Да-да… Я все понимаю, но я ждал… И я готовился… Бла-бла-бла.

Отмазался.

И вот он пришел он к гадалке. Озирается. Дескать, куда я попал.

Эдакий обычный офис в подвале бизнес-центра. Три комнаты. Приемная, кабинет и еще какое-то помещение неизвестного предназначения. Сидит тетка на месте секретаря, вяжет. Апрелеву сказано было обождать. В офисе тепло и пахнет отделкой химического происхождения.

Тетка, та что вязала, вдруг встрепенулась, посмотрела на Апрелева и сказала, что он может проходить. Апрелев зашел в кабинет гадалки.

Вот опять же, ничего удивительного он не увидел. Три кресла, диванчик, телевизор, книжные полки, компьютер, небольшой офисный столик, на стенах репродукции и безделушки. Гадалке где-то за сорок, на руках несколько колец со здоровенными камнями, в ушах большие серьги, пергидролевая толстая блондинка с кудряшками. И густой макияж. Голос у нее низкий, прокуренный. В целом – никакого доверия и принадлежности к магии, гаданиям, третьему глазу в неприличном месте… Шушера какая-то.

Воспитанный Апрелев виду не подал. Сел в предложенное кресло и выслушал предварительный инструктаж о том, что умеет гадалка и как ее это умение нужно будет использовать. Оказалось, что никаких особых правил нету. Главное – не врать и не пугаться. Деньги нужно платить столько, сколько сам клиент чувствует. И вознаграждение принимается только через неделю после посещения. Семь дней клиент живет и думает, сколько ему заплатить за то, что он получил консультацию от провидецы. Апрелев подумал о тех, кто вообще ничего не заплатил, хотел было спросить у циганки, но та сама опередила его. Были, говорит, и такие, но не стала пояснять, что там с ними произошло. Отмахнулась рукой – были и были. Апрелев напрягся.

Гадалка стала спрашивать – кто такой, да зачем пришел. Толку от Апрелева ей было мало. Он стал мямлить, хотя по жизни, как уже говорилось, вел себя куда более уверенней. Пергидролевая не удивилась. Сиди, говорит, смирно – вижу, что не просто так пришел, все расскажу, если мне откроется. Согласен? Апрелев был согласен.

Потом наступил момент гадания. Оно было странным, как поведение животного. Гадалка делала какие-то бессмысленные действия: доставала монетки из своего стола – клала их на колени Апрелева, убирала монетки, чистила их кисточкой для клея, вставала, садилась, чмокала, даже жужжала, один раз подпрыгнула. Вела себя, с точки зрения цивилизованного человека, неадекватно. Если доведется, дорогой мой читатель, быть в местах, кои в народе называют психушками – посмотрите за движениями человека не в себе, вот что-то из этого репертуара демонстрировала гадалка перед Апрелевым. А тот, нужно сказать, успокоился. Ну, думает, нормально все – вполне себе шизонутая женщина, чего еще ожидать в таком месте?

Закончила гадалка свои эти дела и села напротив Апрелева, будто бы все в порядке и все абсолютно нормально. И не происходило сейчас ничего «не такого».

Ну вот что, братец, говорит. Полная хана тебе. Не будет тебе в жизни ни счастья не покоя. Согрешил ты сильно в прошлой жизни. Сильно согрешил. Так сильно, что будешь еще долго мучатся. В тебе, говорит, бушующий огонь зажжен, но сделано так, что не потушишь ты его никогда. Вот так тебе на роду написано: будешь ты любить, но не будешь никем и никогда любимым.

Апрелев поначалу не много понимал из слов гадалки, но та ему терпеливо объясняла: все очень просто, Бог хочет, чтобы ты страдал от женщин. Они игнорируют тебя не по своей воле. Крест на тебе. Вот и неси его. Мужик ты, говорит, видный, но даже я бы не пошла с тобой жить, потому как я, мол, даже если и обладаю знанием, но воротит от тебя. Вот так.

Вышел на свет Божий Апрелев как вареный: ни человек, ни репа ошпаренная. Так… мясцо вышло. Побрел он в парк гулять. Как есть пошел – в чем на день рождения к своему другу собирался, в том и пошел.

Вообще-то, по правде сказать, рисуется такая картина: идет мужчина, весь из себя наряженный, и голову свою этот мужчина повесил. Сокрушается, головой мотает, на окружающих не смотрит. А встречные оглядываются: хорошо бы ему, дескать, помочь. Да только не знаем мы его.

Но не такой человек был Апрелев. Он кручиниться уходил сразу, без разговоров, без размышлений. А тут он призадумался. И голову ровно держит, только курит все время. Но себя блюдет и никому свою озадаченность не показывает и не проявляет.

Та-а-ак, думает Апрелев. Значит все то, к чему я близок был, что понимал душой и даже иногда подбирался умом, все правда. Я даже где-то боялся этого. Страшился. Даже сейчас я понимаю, что ищу аргументы, ищу факты, которые мне помогут доказать себе, что все неправда, а эта гадалка и не гадалка вовсе. Аферистка.

Думал так Апрелев, но, как умный человек размышлял и о том – что же он теперь со всем этим делать станет. Тоскливо вспоминались смутные сомнения в том, что там, за порогом чужой жизни, тоже нет никакой любви. Что девки вообще любви не осознают и не понимают. Казалось, что они нормально относятся к ухаживанию за собой, но не принимают его изначально. Не принимают человека, который к ним хорошо относится и … угождает. А любят уродов, мерзавцев и подонков.

А все оказалось еще хуже…

Хуже, да не хуже…

Обозначилась причина. Но если эта причина такова, как ее описала гадалка, то тоже вроде бы рыпаться бесполезно. Может в церковь сходить, грехи замаливать? Да кабы знать что это за грех…

Решение проблемы оказалось несложным. К утру, когда Апрелев уже домой вернулся; когда машинально сделал себе ужин не ужин, но еду, которую он также машинально проглотил; когда вставало солнышко, а выпито было уже порядком (А как вы думали? Тут без поллитра не разберешься); в это самое время Апрелев закончил фантазировать на тему избавления от рока.

Изначально он немного поспал. Прямо в одежде поспал. Потом привел себя в надлежащий бодрый, но помятый, вид. И направился к метро.

Он в этом апокалипсисе не был давно. Даже по делу не приходилось пользоваться, когда Москва вся стоит. Всегда ждал, когда стоять перестанет. Он тогда не спешил никуда. А сейчас летел, бежал. Его пару раз толкнули, матюгнули, прижали, размяли, заставили в состоянии сплюсностости выслушать громкие разговоры тупеньких молодых девченок. Короче – все приятное, что могло быть в этих условиях, Апрелев прочувствовал.

В этаком виде он доехал до работы. Вызвал к себе своего заместителя и долго разговаривал с ним. После этого разговора заместитель покинул кабинет шефа с красным лицом и выпученными глазами.

Через час контору покинул и Апрелев. Он поочередно посетил нотариуса, несколько банков, своего врача, друга Леху, и художественную галерею, где поговорил с каким-то маститым художником. Потом Апрелев пропал.

После этого Апрелева никто из знакомых не видел. Компанию свою всю с потрохами он передал своему заместителю – парню толковому, но с дурачинкой. Деньги перевел на счет художественной галереи – очень похоже, что их «освоили». То есть – украли. Квартиры отписал другу Лехе. Тот, кстати говоря, потом Леха передал эти квартиры своим дочерям. И так далее. Раздарил, разорил, разбазарил.

Оказалось, что пропасть человеку, даже очень успешному в делах и обширному в связях – проще простого. Паспорт и еще ворох документов, вернее то, что от них осталось, найдут потом в камине. Жесткий диск компьютера будет обнаружен стертым. И все остальное сделается полностью запутанным и запущенным. Был человек – не стало человека.

А Апрелев никуда не делся.

Но где он, лучше умолчать. На всякий случай. Человек сейчас счастлив. И это главное.

Читать далее »]]> Самым лучшим временем в сутках для студентов был вечер, когда уставшие и измотанные, но все-таки счастливые, они возвращались с полей, наскоро решали свои бытовые проблемы, и бежали в клуб. Здание находилось между двух «усыпальниц» — так студенты называли постройки, в которых размещались двухъярусные кровати казарменного типа, где, по идее, должны были отдыхать студенческие бригады после колхозных работ. В одном «бараке» — девушки, в другом — юноши. Но двухъярусные скрипели яростно и студенты предпочитали спать на ходу, а отдыхать в клубе.

Клубом трудно назвать этот дом с покатой крышей. Просто так повелось — клуб, да и клуб. Места отдыха деревенские иначе не называли никогда и от них «городские» студенты название переняли. Только вот на нынешних сельхозработах никаких деревень поблизости не было, а были две «усыпальницы» и «клуб» — здание неизвестного предназначения, широкое, просторное и уютное — несмотря на серые стены. Ко всему прочему в клубе были душевые и (о, чудо!) горячая вода.

У клуба развернулась полевая кухня. От нее несло дымком, едой и сюда же стягивались с котелками на завтрак и ужин студенты. Котелки выдали заранее. Ими студенческие бригады снабдила подшефная (неизвестно, кстати, кто у кого был шефом) воинская часть. Собой они представляли закрывающуюся коробочку в которой хранилась ложка и кружка: крышка котелка — для второго, основная его часть — для первого. Обедали студенты прямо на грядках. При этом, обед состоял из того, что росло на полях.

Атмосфера была мирная. Деревенские, в виду отсутствия таковых, драться не приходили. Студенты пили портвейн, завозимый тайком ежедневным «бортом 747″ — машиной из района. «Борт 747″ — обычный ЗИЛ с чудесным номером Б-747-ГО.

По вечерам здесь случались песни у костра. Их разводили несколько и у каждого усаживались «кружки по интересам». В одном таком кружке и случилась драма, о которой надлежит рассказать.

Петь хором совсем не трудно, даже если песни совсем не знаешь. И услышать невозможно, что кто-то фальшивит. Все особым волшебным способом поют в унисон.

Вован-косой пел густо и грудно, несмотря на свою тщедушность. Его «фанера» (так в армейских казармах, которые Вовану светили в недалеком будущем, называется грудная клетка) была тощей, но широкой. Гена, курчавый темноволосый мальчик с синими, как полуденное небо, глазами, пел баритоном. Рома, улыбающийся шатен со спортивной фигурой, пел громко, уверенно, но будто забивая гвозди — ему бы марши исполнять. Лариска, бойкая девица с быстрыми глазами, по прозвищу Горшок, пела закрыв глаза. Фома пела (да, да — она… причем, не ФОма, а ФомА — мужское имя) старательно, но абсолютно пресно. У нее была чернющая коса в руку толщиной. Галя рождала прекрасные ноты, игриво склоняя кудрявую голову на обхваченные руками коленки, и поглядывая на каждого в отдельности. За время одной песни она никогда не обводила весь круг взглядом. Их было много…

Песенный рацион состоял из стандартного набора студенческих хитов, не выходящих за рамки трех аккордов.

Студенты сидели у костра и каждый из них был частью тонкой паутинки взаимосвязей, которая масляно бликовала от пламени. Никто из них не чувствовал сущность взаимосвязи в целом. Каждый был участником и одновременно центром этого мирка, являющегося по-сути подростковым. Каждый чувствовал себя главным героем этой паутины личных взаимоотношений.

Так Вован-косой скрыто недолюбливал Гену. Рома свысока относился к Вовану. Фома испытывала что-то вроде дочериного трепета перед Ромой, и туманила глаза при виде Гены. Галя открыто радовалась жизни и от этого раздражала Лариску-Горшок. Кроме того, в дУше, под струями воды, Лариска испытывала тяжесть внизу живота, когда видела смуглое тело Фомы и, заметив это, гнала от себя странные ощущения. Однако иногда, будто-бы нечаянно скользнув взглядом по крупной груди Фомы, она вздрагивала, и ее сердце делало предательский скачек.

И этих связей было множество. Тайные страхи, недопонимание и упреки, влюбленности и страдания, витиеватые, изощренные движения душ, красные от недосыпа глаза, грезы и мечты, липкая зависть, ложь, открытые объятья, разочарование, робость, неуклюжий секс, гениальные стихи и открытия. Все это опутывало таким плотным слоем разноколиберную сетку из взаимоотношений социальной ячейки, что казалось ее никогда невозможно порвать, а главное — никогда в ней невозможно разобраться…

- …боятся. Боятся только слабые, — говорил Рома однажды вечером, когда песни не пелись, а расходиться не хотелось. Рома развалился на штормовке, полуобняв какую-то девицу с флегматичным взглядом и привычно полузакрытыми веками. — Нельзя бояться мертвых. Нужно бояться живых.

- Ты так говоришь, как будто тебе бабушка все детство об этом говорила, — сказал кто-то.

- А хоть бы и бабушка. Что с того? Бабушки боятся, когда боженька кирпичиком по голове тюкнет. А если бабушка и говорит, что боятся следует живых, то значит это правильная бабушка, — сказал Рома.

- А я другого мнения, — сказала Фома. — Мне кажется, что все-таки что-то есть в этом мире. Что-то такое, чего мы понять не в состоянии и что мы толком для себя определить не можем. Поэтому и видим то, что видим.

Речь шла о призраках и все, что с ними связано. Студенты размежевались на две почти равные группы. Одни были за то, что призраки существуют, другие за то, что их существование невозможно. Приводились примеры и доказательства, аргументы и факты. И та и другая сторона обвиняла оппонента в умозрительности и бесплодном умствовании. Говорили о необъективности позиции. Никто этих призраков не видел, поэтому следует лишь допускать возможность их существования, или не допускать — все вопрос веры.

- Говорят, что в Лондоне по метро ходят разные призраки. Например, рассказывают о некой женщине, которая посещает станцию Фаригдон (кажется так она называется), и орет благим матом. Ну, воет и кричит. Убили ее в восемнадцатом веке. Она до сих пор пугает, — рассказал Вован.

- Ничего удивительного, — сказала Лариска. — Ведь метро — это подвал, а привидения, судя по всему, водятся именно там. То есть, их видели очень часто в подвалах.

Она перехватила насмешливый взгляд Романа и пожала плечами: «так рассказывают».

- Я слышала такую историю. Может быть она и не подходит под наш разговор, но мне она показалась интересной. Моя прабабушка рассказывала, что человеческая душа приходит не только на места, где произошло убийство, но и в места, где было счастье человеческое. И если есть проклятые территории, то есть и благословенные. Туда и стремятся светлые души. Их манит и притягивает в светлые места на грешной земле даже больше, чем злой дух тянет на место убийства. Прабабушка рассказывала, что у нее в семье (обычной по тем временам, но большой по нынешним) был такой обычай: в день летнего солнцестояния приходить на заброшенный пруд и делать что-то вроде пикника. Дети гуляли, а родители садились на траву, расстилали платки и прочие скатерки и выкладывали испеченные заранее пироги. Ели пироги, пили молоко, разговаривали и пели. И вот однажды, пошли они на такой пикник. День выдался жаркий и по-настоящему летний. Было душно и жарко. Детей, в том числе и мою прабабушку, угостили пирогами и отправили погулять. Никто никогда не заботился об ораве, так как всегда выходило, что дети сами себе игры придумывали. Игры были незамысловатые. Пока то, да се — моя прабабушка пошла вокруг пруда. И оказалась она на поляне, неподалеку от воды. Место было интересное: кряжистые дубы заслоняли эту поляну от остальных детей и родителей, а немного справа был прогал и спуск к воде.

- А что такое прогал? — спросил Вован, но на него зашикали.

- Прогал, как прогал. Деревьев у воды не было. И сама поляна вроде как прогалиной была, — невозмутимо продолжила Фома. — И видит моя прабабушка, что у самого берега сидит девочка. Маленькая такая девочка. В воду руки опускает, вынимает их и смотрит как вода с запястий к локтям сливается и капает. И вот так снова и снова.

Фома показала как. Она почти касаясь костра, который прогорел и остались лишь небольшой приятный огонек, жаркий, но светлый, зачерпнула воздух и на ее руки полетели маленькие и недолгоживущие огненные снежинки.

- Прабабушка подошла к девочке и спросила, как ее зовут. Та ответила. Только бабушка не помнит, что ответила ей девочка. Назвала какое-то имя. И они вдвоем стали играть. Зачерпывать воду и сливать ее с ладоней. Вода капала и моей прабабушке это казалось интересным. Таким интересным, что она никогда в жизни такого интересного в жизни не встречала. Ни до, не после. Вода капала и капала. Потом, из воды появилось солнце. Яркое-яркое. И стало все вокруг ослепительным. Глазам больно не было, но было все очень светло и тепло. Прабабушка не смогла описать, как и что это было, но помнит, что все вокруг стало ясным. Она так и сказала. Все ясно стало, как на ладони. Все светло, счастливо и очень ярко. А когда все закончилось, никакой девочки рядом не оказалось.

Все молчали.

- Родителям прабабушка ничего рассказывать не стала. Но слышала однажды, как мать, то есть — моя пра-прабабушка, говорила соседке про то, как они в девках на этом пруду купались и про то, что место то считается святым. Там, дескать, всякой девушке, что искупается девственной в пруду, является Святой Дух, который здоровье дает и просветление.

Фома замолчала, а у костра повисло молчание.

- А прабабушка твоя случайно не нагрелась на солнышке, день-то, как ты говоришь, жаркий был? — спросил Роман. И, видя, что сам себе конфуз устраивает, замахал свободной от флегматичной девушки рукой. — Ладно, ладно. Я к тому, что мы как в пионерском лагере страшилки на ночь рассказываем. И я уже тоже начал видеть привидений.

При этих словах он стал указывать куда-то вперед, за границы освещенного костром круга. Ко всему прочему Роман сделал полные ужаса глаза. Из темноты вышли две фигуры.

Вован-косой ухмыльнулся, а Рома перестал паясничать. Фома посмотрела на пришедших равнодушно и склонила голову на колени, а Лариска поежилась и уютнее закуталась в наброшенный на плечи свитер.

К костру пришли держащиеся за руки Гена и Галя. Они улыбались.

***

- Анекдот! — провозгласил Вован-косой, перестав рыться в гряде. Он вытянул вверх палец в грязной перчатке и огляделся вокруг. — Вот, Горшок, смотрю я на тебя, и мне приходит на ум только один анекдот.

- Эть, оп, эть, оп. Рассказывай, — сказала Лариска не разгибаясь и с каждым «эть» и с каждым «оп» отправляя в корзину и в ведро картофелины.

- Так эта… Идет женщина по улице… А, не так. Женщина рассказывает историю. Иду, говорит, я по улице. Вижу, сто долларов на дороге валяется. Думала — нашла. Нагнулась — нет… Чую, говорит, зарабатываю.

Лариска хмыкнула и разогнулась. Потягиваясь, посмотрела вдаль.

- Вован, а ты давно картошкой в лоб не получал?

- Давно. От тебя получить одно удовольствие.

- А вон те, что получат сегодня? По ходу дела кто-то на работу демонстративно положил, — сказала Лариска и указала куда-то вдаль. Там у кустарников, у мелкой речки были видны две фигуры.

- Это они не демонстративно. У нас бесплатное кино. Про любовь. Поющие в этом… Как его…

- Ну, ну.

Некоторое время продолжалось «эть, оп, эть, оп».

- А знаешь, мне кажется они подходят друг другу. Эть!

- Чем это?

- Во-первых, они похожи. Во-вторых я так себе и представляю романтическую пару.

- Галка красивая.

- А что ты против Гены имеешь?

- Ничего. Он сам себе на уме.

- Но это негатив. Вы не дружите?

- Дружим.

- Ну и что тогда?

- Ну и ничего.

- Ну и все.

- Ну и все.

Ловко прыгая через небольшие земельные валуны появился Роман.

- Вовчик, что делаешь?

- Гербарии высушиваю, — сказал Вован-косой угрюмо.

- Оно и видно. Сам уже в гербарий превратился. Сухой, как лист. Пойдем, размочим это дело. Сегодня праздник у девчат, сегодня будут танцы.

- Че?

- «Борт 747″ пиво привез.

- Да ладно!? — Вован аж привстал.

- Точно тебе говорю. Разливное. Готовь тару.

Лариска, щурясь от выглянувшего из-за тучки солнца, улыбнулась. Она смотрела на Рому снизу вверх.

- Предлагаю совместить приятное с полезным. Тем более, что повод есть существенный, — сказала она.

- Что за повод? — весело отозвался Роман.

- Будем женить вон ту парочку. Рановато, конечно, но ведь главное повод.

Она указала в сторону, где вдоль реки шли две фигуры.

- Да у нас сва-а-адьба?! Генка женится. Правильно, давно пора. Засиделся пацан в женихах! — сказал Роман.

- А я бы не стал к ним лезть вообще, — сказал Вован и насупился. — Им и без нас хорошо у водички походить, про пестики и тычинки потрындеть.

- А ты не завидуй. — Лариска-Горшок потянулась и неожиданно чихнула. — Вот! Правду говорю!

***

Последующие две недели «лагерные жители», которые сами себя иногда называли то колхозниками, то почему-то агрономами, наблюдали за стремительно развивающимися взаимоотношениями пары Гены и Гали. Раньше чьи-либо взаимоотношения так не обсуждались. А тут по студенческому лагерю поползло очень резво.

То, что поползло, размножалось, добавляло в весе, но странным образом не принимало гримасы тролля. Ведь обычно слух не только далек от истины, но и противоречит ей. Такова судьба информации, прошедшей через рот корысти, горло человеческого самолюбия, желудок жадности, кишечник зависти…

Но не в этот раз. Студенты обсуждали внезапную любовь Гены и Гали, по-старинному называя ее романом, с улыбкой, которая не имела ничего общего с усмешкой. Почти каждый чувствовал причастность к происходящему и обнаруживал, даже не замечая этого, лучшие свои качества.

Парочку видели то там, то здесь. Они почти не работали, будто забыли зачем и для чего они приехали в это место. Бригадиры тоже забыли о их работе машинально. А приятели пары часто делились своими соображениями насчет происходящего.

- Галка преобразилась, — сказала Лариска-Горшок. — Она стала женственней. Я замечаю, что глаза ее так и светятся. И ветровка на ней смотрится по меньшей мере как бальное платье.

- Ну, да, — сказал Вован-косой.

- Мне нравится, когда девушка влюблена. От нее исходят какие-то особые волны. Их даже заметить можно, — сказала Фома.

- Правда!? — сказала излишне громко Горшок и осеклась. — А я никогда такого не слышала.

- Правда, — сказал Вован, — Я когда в метро еду, вижу девушек некрасивых, но… как бы сказать… Но красивых. Вот Галка тоже. Она сейчас очень красивая, а обычно так себе. Ни то, ни се. Ни сиси, ни писи и попа с кулак.

- Вова! — прикрикнула Горшок, — Оборзел совсем уже.

- Извини, — сказал Вован-косой и завалился на траву, закрыв лицо потрепанной и замусоленной книгой «Ускоренный курс английского языка».

- Спите? — спросил подошедший Роман. — А я вот пробежечку сделал. И даже искупался.

- Как ты рискнул? Холодина же! — сказала Горшок.

- А вот так. Эх, хорошо-о! На Крещенье тоже купаться ух, как здорово! В прорубь ка-а-ак занырнешь! Потом выйдешь, полотеньчиком оботрешься, оденешься — как заново родился! Прекрасно. А чего вы все тут сидите такие скучные? А? — Роман немилосердно потрепал Горшка за плечи. Так, что она от встряски сказала: «А-а-А-а».

- А ты что такой бодрый? — раздраженно спросила она и одернула на себе одежду.

- А скучно ему. Друган увлекся барышней и с ним в игрушки не играет, — сказала Фома.

- Да ладно! — воскликнул Роман. — Чего нам тужить! За юбкой погонишься — сам бит будешь. Ведь эта вся любовь-морковь — шушера. Я наверное никогда не женюсь. Ни-Ка-Да! Генка убивается, ходит за Галкой. А ерунда это все. Чего ходить? Чего убиваться? Все равно будет потом толстая и в бигудях. А может и не будет.

- По-моему, ты единственный, кто здесь не воспринимает всю красоту этого «курортного романа», — сказала Фома.

- Да какой там роман!

- Рома-а… — протянула Лариска-Горшок. — Ро-ом-а. А ты для чего сюда приехал вообще? Я давно тебя спросить хотела. Сидел бы в городе, в ус не дул. Тебя родители упаковали по самое «не балуйся». Зачем в земельке колупаться? Клубился бы себе, чем клубни из червивого чрева планеты вытаскивать.

Так с Ромой не разговаривал никто. Во-первых, только что сказанное было бестактно — Рома действительно был классово чуждым элементом этой чумазой студенческой братии, и говорить следовало на эти темы аккуратно. Все равно что бабушке сказать: «Зачем, старая, состарилась?!». Рома же не виноват в том, что родился в семье нахрапистых и удачно жучливых родителей. Во-вторых, Рома был спортсмен, а это кое-что значит в аргументации споров. В-третьих, все-таки не по дружески вот так вот обухом по голове. Обидеть можно.

Но Рома не обиделся. Опешил немножко, сбил, как говорится, дыхание, но не обиделся.

- А чего ты наезжаешь-то? Я приехал потому что тут веселее, чем в городе. Здесь природа, простор. Генка опять-же позвал. Да и вообще, я не из этих гламурных придурков. Я ближе к землице-матушке. Ладно, пойду, выясню что там у нас с ужином.

Он ушел.

- Богатырь, — сказала Фома.

- Трепло, — сказала Лариска-Горшок.

- Mom, I will not go to school today, — сказал задремавший Вован-косой.

***

Через два дня на «борту «747″ в районный центр уехал Гена.

Он махал рукой Гале, а та театрально махала ему на прощание платочком.

Компания их друзей сидела у «клуба» поодаль. Моросил дождик.

- Я надолго уезжаю и когда вернусь не знаю, — продекламировал Вован.

- Что сегодня делать будем? — спросила Горшок.

- Сегодня, други мои, в наш клуб пришла осень и ремонтные бригады. Они в клуб проводят…, — Рома торжественно осмотрел присутствующих, и поднял вверх указательный палец, — э-ле-ктри-чество! Изобретение Эдисона из Огайо.

- Холодает, вот они и проводят туда свет. Ничего удивительного, — сказала Лариска.

- Поэтому поводу парень из восьмого отряда принесет магнитофон и будут танцульки, — поведал Роман. — Модифицированный вариант фонографа все того же Эдисона из Огайо. Классная вещь. Будем слушать диски и плясать. Администрация разрешила.

- Все-то ты знаешь, — сказала Лариска.

- Здорово, — сказала Фома, неизвестно о чем — то ли о сцене прощания Гены и Гали, то ли о веселом вечере.

А вечер действительно удался. Ди-джей из восьмого отряда отжигал по полной программе. Он оказался не только человеком, который имел вполне приличную аппаратуру для зала «клуба», но и талантливым организатором. Он играл на гитаре, пел и устроил настоящий праздник «Картофеля на полях» со слоганом «Не загнивай». Под потолок на веревочках были прицеплены картофелины, у входа стоял человек с острой спицей, на которую накалывались тонкие «блинчики» — кусочки картофеля. «Билетер» имел перед собой надпись, видную всем входящим: «На развитие отечественного чипсостроения». На стенах размещались листки с надписями: картофель жареный, картофель пареный, картофель запеченный, картофель фри, картофель в мундире, тушеная картошка, пюре, и совсем уж невообразимое картофель-пирожное с размашистой восторженной подписью «в кокосовой стружке с копченой воблой!». Особо пьяных не было, хотя и не было трезвых. Студенты были под шафе в разной степени тяжести.

- Молодой человек, пригласите даму танцевать, — сказала захмелевшая Лариска Вовану.

- Отчего-ж не пригласить. И приглашу!

Фома неярко плясала с таким же тусклым, как его танец, парнем. Какой-то дурачок умничал с Галей. Ее спас Рома, который бесцеремонно оттер ботаника и увлек в гущу толпы. Там они и затерялись.

Через некоторое время наступил момент, о котором часто говорят «ой, я этого не помню». Студенты, которые раньше для проведения времени искали своих знакомых и приятелей, перемешались друг с другом, гонимые желанием новых знакомств. В углу кто-то целовался, в центре одного из самых больших хороводов две пары изображали «грязные танцы».

…И продолжалось это довольно долго.

Утро пришло неожиданно. По всему клубу влежку похрапывали студенты. Некоторые переговаривались, другие шаркали к выходу, тени в обратную сторону. В душевых капало.

-… а ты? — спросила Горшок, продолжая разговор с Вованом. Они полулежали на матрасе, принесенном из мужской «усыпальницы». Перед ними сидела на скрипучем стуле Фома. Друзья находились в одной из просторных комнат, одна из стен была из зеленых рифленых стеклянных кирпичей. Через них бил тусклый свет из душевой.

- А что я? Я ничего. Собрался и ушел. Чего уж они там дальше — я не знаю.

- Ну, ты бы спросил.

- А на фиг мне это нужно?

- Чего-то мне не по себе. Закурить что-ли? — сказала Фома.

- А ты разве куришь? — спросила Лариска и сощурилась.

- Иногда, — лениво сказала Фома. И медленно добавила, — мне что-то тревожно.

- Может спать пойдем? — спросила Лариска и посмотрела Фоме прямо в глаза. Возникла пауза. Девушки смотрели друг на друга. Почувствовавший неловкость Вован-косой достал мятую пачку сигарет и прикурил две и одну из них передал Фоме.

- Держи.

- Спасибо, — Фома взяла сигарету и затянулась.

- Тогда уж и мне давай, — сказала Горшок.

Она обхватила колени руками. Взяла сигарету.

- Спасибо.

- На здоровье.

Вытяжки не было, поэтому дым повесился в центре комнаты и висел перистым облаком.

- Что за этой стеклянной стеной? — спросила Лариска.

- Душ, — ответила Фома.

- Зачем? — спросил Вован, — Странная стена, однако. Стеклянная стена в дУше.

- Да и здание совершенно непонятное. Для чего оно предназначено?

- Кто знает что и для чего предназначено, — сказала Фома.

- Философское замечание.

За стеной пошевелилось.

Друзья замерли. Две блеклые фигуры появились за стеной. Они слились в одно целое и было слышно шуршание ткани.

- О-о, — выдохнула Лариска еле слышно. А Вован принялся лицом комично удивляться. Фома пошатнулась.

Фигуры шуршали недолго. Одна из них стала уменьшаться. Стало понятно, что она сползает на пол. Снова послышалось шуршание. Через некоторое время фигуры медленно задвигались и послышались чмокающие звуки и постанывание.

Вован глупо улыбался. Ларискины глаза затуманились. Она смотрела завороженно. Потом перевела взгляд на Фому. Та не смотрела на стену, пытаясь угадать движения людей за стеклянной перегородкой. Она смотрела в дверной проем.

В проеме стоял Гена.

Он скрестил руки на груди и, склонив голову, смотрел на стену. Потом повернулся на каблуках и быстро, рамашисто ушел.

Фома резко встала и кинулась за ним. Стул визгливо и громко скрипнул. Фома остановилась в дверях, понурив голову. Фигуры за стеной исчезли.

Лариса вскочила. Вован встал. Оба они подошли к Фоме. Та медленно повернулась. Закрыв руками раскрытый рот она вздрагивала, ее глаза были полны ужаса и из них катились огромные детские слезы. Фома нелепо вскинулась и бросилась на грудь Лариске. Та крепко обняла Фому и посмотрела в отчаянии в потолок и прошептала: «Господи».

***

В лагере наступила суматоха. Студенты два дня собирались в обратный путь. Кругом носились бесполезные командиры с крайне озабоченными лицами, тюки перемещались то в одну «усыпальницу», то в другую, «борт «747″ регулярно приезжал и уезжал куда-то. На вечер был назначен прощальный костер, как в пионер-лагере. Некоторые шутники ходили с повязанными красными тряпками на шеях.

На небольшом пригорке разместились несколько человек. Они находились в стороне от движущегося студенческого муравейника и держались особняком.

- Вот, у меня в рюкзаке сыр есть, — сказал Вован, чтобы хоть что-то сказать. Он присел на корточки, вынул из рюкзака бумажно-целлофановый сверток и протянул его Лариске. Горшок посмотрела на сверток.

- Не лезет, Вова.

- Ладно…, — Вован-косой кивнул и сверток положил обратно.

- Спасибо за попытку, Володь, — сказала Фома. — Мы уже третий день молчим.

- Все молчат, Фома…, — Вован назвал девушку по имени, но не так как следует (ФомА неверующий), а женским именем (ФОма — дойная корова).

- Это чтобы не сорваться, я думаю. Мне кричать хотелось. — сказала Лариска.

- Мне тоже, — сказала Фома.

- А я… Ну, в общем… В общем ночью я стих написал, — сказал Вован.

Студентки рассмеялись и Вован заухал своим низким смехом. Отсмеявшись они с тоской посмотрели друг на друга и каждый про себя решил, что да, дескать, нервишки-то не в порядке.

- Где он? — спросил Вован.

- Вон, видишь? Во-он. Вон. Это он стоит. — сказала Фома.

- Что делает?

- Просто стоит.

- Я эта… Спрашиваю — как себя ведет?

- Никак.

- Самый худший ответ. А эта…

- Не видела ее.

- Понятненько.

- А вот Рома делает.

- ???

- Сюда идет.

На пригорок поднялся Роман в красном тренировочном костюме. Все смотрели на него.

- Ну, и чего вы уставились?

Все отвернулись. Фома на запад, Лариска-Горшок на восток, Вован-косой посмотрел в сторону севера.

Несколько минут висело молчание. Воздух налетавший клочьями и звавшийся ветром похолодел и перестал налетать.

- Я поговорю с ним, — сказал Роман твердо.

- Иди отсюда, — сказал Вован-косой. Роман открыл рот, чтобы что-то ответить но не успел. Вован посмотрел ему прямо в глаза и тверже стали, тверже алмазного напильника сказал не своим голосом, — Пшшел вон.

Роман сник, ссутулился, повернулся и пошел.

- Вот и кончился роман, — сказала Лариска-Горшок и по-мужски обняла Фому за талию.

Теперь все смотрели вслед удаляющейся красной фигуре.

Роман шел и шел. Ему казалось, что время остановилось и придурок в импровизированном пионерском галстуке, преградивший ему дорогу, уже никогда не закончит свое движение. Он оттолкнул его. Тот ойкнул и пропал из поля зрения.

Наконец появилась недвижимая статуя Гены. Его лицо было бледным, а кудри черными. Он не мигал и его губы были сжаты. Он был одет в черную куртку «Гольф» и в черную рубашку «Сайки».

Роман остановился.

- Я хотел… — сказал он и замолчал.

Они смотрели друг другу в глаза. Один нахмуренно, другой открыто, но немигающе.

- Я хотел… — повторил Роман.

- Брось, старик, — сказал Гена и улыбнулся. — Брось. Не парься. Дело такое. Мы чего-то ошибались все. Поошибались и перестали. Мелочь в карманах скапливается, потом, когда она нужна, ее никогда не найти. Случайность, морок, туман. Ведь не душой мы думаем, а химическими реакциями. Ты же химик, понимаешь все.

Гена развернулся, собираясь уходить.

- Да… Я совсем забыл. Ром, ты не обижайся, но уж если на то пошло, я предупрежу тебя. Если будет у тебя что с другими женщинами, так… Не будет. Не сможешь ты с другой женщиной, кроме Гали, быть. Никогда. Так уж вышло, сынок. Так уж вышло… Не встанет у тебя. И детей не будет от секретарши, как у папаши твоего. И она, Галя, не сможет ни с кем, кроме тебя. Обречены вы, ребята. Жаль, конечно, но… Извини, друг. Так получилось.

Гена повернулся и пошагал прочь от студенческого лагеря, от суматохи, от дружбы и любви. Он шел к другим берегам. Он улыбался.

Читать далее »]]> На улице нестерпимо жарко и я сижу на кухне в одних трусиках. Бюстгальтер рисовыми чашками валяется на полу.

Прямо передо мною лежит разрезанный арбуз, а дальше от него стоит включенный ноутбук, раскрытый на страничке знакомств. Он выдает звуки «Колибри». За окном, занавешенным тюлевой тряпочкой, кончается от жары лето. То есть, кончается оно совершенно определенно — по календарю, но еще и поджаривается напоследок, умирает в лучах желтка, который палит безжалостно.

Иногда перед окном возникают люди. Я живу на первом этаже и мне видно, кто заходит в подъезд, и кто демонстрирует неконтролируемое пение перед окнами. Мне наплевать, что входная дверь меня бомбардирует, и что я без конца слышу бубнение у подъезда. Уже привыкла. А им всем на предосенней сковородке нет дела до меня. Мне даже никто не пытается заглянуть в окна — все равно ничего не видно, все равно…

От другой жизни меня отделяет несколько недель. Точнее — три недели, 2 дня и совсем немного часов. Я прожила эти недели в ожидании иной, новой жизни. Но она еще не наступила.

Сегодня я охладила в дребезжащем холодильнике арбуз и теперь ковыряюсь в нем ложкой. Сижу в Интернете, тоскливо глядя на то, как буржуи вытряхивают денежные средства за счет публичного одиночества граждан. Все эти сайты знакомств — такая туфта! Поднимай, не поднимай свою анкету SMS-ками, все равно уроды одни пишут. Сидит этакая дрянь у себя дома или на работе, и пакости дамам рассылает, в надежде что «симпОтичная» девушка согласится «пойти сауна». И еще эта Турция…

Вообще-то встречаются вполне нормальные люди на этих сайтах. Типа меня, вот такой дуры, которая надеется, что мелькнет лучик счастья и, наконец, появится мужчина, а не мужичок, мужик, мужлан и прочие «м». Но такие мне не встречались. Или я не очень умею себя описывать таким образом, чтобы понятно было — ну, нормальная я, нормальная. С девичьими заскоками, но не сука и не дура. А и не видит меня никто через этот Интернет… Да и анкета дурацкая — разве же живого человека чёрненькими буковками опишешь? Только в свидетельстве о смерти.

Я немного поплакала, посаливая арбуз слезами.

Но я все равно на что-то надеюсь. Хотя нажимаю на кнопочку мышки, и удаляю новое сообщение «приветкакдела» или «чемзанимаешься» со звуком, похожим на тот, который слышится во время раздавливания клопа: чпок, чпок, чпок. Это моя система распознавания «свой-чужой» на сайтах знакомств действует. Мне пишут «симпотные», «обОятельные» и «прЕкольные», они утверждают в подписях к своим фотографиям: «я с лева»… Ну, и так далее.

Конечно, мне не нужно никаких отношений. Мне нужно, чтобы кто-нибудь со мной поговорил. И чтобы не подруга. Так как мне почему-то кажется, что женской дружбы не существует. А может быть вообще никакой не существует дружбы. Что еще более вероятно, и любви никакой нет. Но я надеюсь.

Честно говоря, мне жалко себя. Я переехала в эту конуру, расставшись со своим молодым человеком. С женихом, то есть. И в это же время я потеряла работу. Думала, что буду чувствовать себя лучше, а оказалось — сижу в трусах у разбитого корыта накануне катастрофы. Маленькой такой катастрофы, личной.

Я понимаю, что этими мыслями себя разрушаю. И это понимание какое-то не бабское. Постороннее какое-то понимание.

Когда мы встретились, я подумала — все, вот моя судьба. Бери, да радуйся.

У нас как-то все удачно получалось. Обоим по тридцатнику, никуда гнать не нужно и останавливаться тоже нет резона. Я снимала квартиру, он жил в своей. Правда, с мамой. Она — отдельный экземпляр и я ее существования не замечала. Он приехал ко мне, но получалось, что приехал к себе домой. Мы в один день сделались последовательно знакомыми, влюбленными, любовниками и, наконец, мужем и женой. И счастья было столько много, что от его передозировки у меня кружилась голова. Хотя, в обычных обстоятельствах я себя веду гораздо осмысленнее. Не девочка, в самом деле… Дура.

Виню в нашем разрыве только мою не состоявшуюся свекровь, спасая собственное самолюбие — выгораживаю Его. Но все равно выходит, что он в конце-концов виноват сам, если меня взял и бросил. Бросил… Бросил…

И вот так я сижу, множу сталь в глазах и морщины у лба. И еще я немножечко жду звонка. Мое женское самолюбие растет не в ту сторону. Даже если он и позвонит, даже если будет каяться, как уже делал несколько раз, то я буду пытаться сделать ему больно, как больно мне сейчас. А потом снова буду раскаиваться.

Я поводила мышкой туда-сюда. В монитор лезли всякие человеко-люди. Хари мне предлагали «куплю, люблю и полетели…». Зачем я на этом сайте знакомств, грустно подумала я. Наверное, чтобы уж совсем не оторваться от окружающего. А окружающее почему-то мерзко. Тем более здесь. Как на базаре… При этом, отсчитывают деньги не только продавцы и покупатели, но и те, кто дает в аренду торговые площади. Я задумалась о вшивом интернет-бизнесе…

Потом на экране замигало уведомление — пришла электронная почта. Мне писала подруга из родного города. Она рассказывала о том, что сейчас сидит на даче и спасается от жары холодным пивом. И что ее муж уехал в командировку в Японию и она совсем одна. С сыном. И с сестренной дочкой. Систер ее хотела еще и младшего бразе оставить, но тот собрался куда-то за границу учиться и поехал в город готовиться. И писала она еще о том, что скучает по мне, что давно не виделись и что я совсем зазналась в своих столицах…

Я не по-девичьи выругалась.

Дальше в письме рассказывалось о бытовом. О том, что сломалась посудомойка — и это ужас; о том, что в ее машине что-то постукивает — и это паника; и что свекровь — сука — и это правда. И еще она написала, что по утрам она ходит в лес. И там собирает грибы. Грибов много. И это странно, так как сушь… Но по утру в низинах очень сильные туманы. Такие сильные, что оттеняют сизым. Такие вот пугающие туманы. Стивенокинговские туманы. Но после них выползает не нечто потустороннее, а обычные грибы. И много. Сухие и не червивые. А в прошлом году не было…

На этом, в общем-то, письмо и заканчивалось.

Я в задумчивости посмотрела в окно. Там уже не ходили люди. Кончились.

Я встала, взяла арбуз и отнесла его обратно в холодильник. Выключила ноутбук и прошлась, покачивая бедрами и грудью, сначала по микроскопическому коридорчику, потом по убогой малогабаритке. Остановилась у небольшого зеркала, и посмотрела на себя. Надула губы, сделала страшное лицо, обняла себя, сделала лицо томное, потом лицо страстное, потом лицо женщины-вамп. Покривлялась, в общем.

Взъерошив волосы и помотав головой, я пошла одеваться.

Процесс облачения занял меньше минуты: майка на голое тело, шорты и кроссовки. И еще очки. Обыкновенные — солнцезащитные, не клубные — эту дурость я не люблю. Люблю я классику в тонкой оправе.

Потом я бросила в унисекс-рюкзачок обрезок колбасы, пару помидоров, солонку, огурец, немного черного хлеба, пару пакетов и нож, сунула в уши любимую радиостанцию, и двинула…

Идти до метро мне довольно далеко. И это хорошо. Дисциплинирует и приучает к практике ходьбы строевым шагом. А еще стройнит.

Я прошла до метро, стараясь ни о чем не думать. В это время, когда мое сердце разорвано на части, лучше вообще ни о чем не думать. Как подумаешь, тут же саданит. И ноет, и клокочет, и бурлит.

У метро стояла бабка, которая всех поздравляла с праздником, протягивая стаканчик для милостыни. «С праздником вас. С праздником. Сегодня же праздник большой. Успение Господне…», — говорила она громко. От жары ее голос был сухой и хриплый.

- С праздником, — говорю, проходя мимо — Вы бы уже пошли праздновать…

А она, не замечая сарказма и моей злобы, продолжала поздравлять. Я множество раз видела эту бабку. Она все время с чем-то поздравляла всех проходящих. При этом часто путала даты, названия праздников, даже, кажется, времена года.

Вспотев за время езды, я добралась до Трех вокзалов.

В вокзальных переходах пахло мокрым хлебом. То есть — пивом. В тенях рылись бомжи.

Я села на электричку, до этого просто перемахнув через турникет. Так все делали. Я бы купила билет, но у меня была причина перепрыгнуть препятствие. Причина эта была в том, что я не знала, куда ехать.

Решила так… Поеду куда-нибудь ваааще. Сяду и поеду. Как говорится, «на дальней станции сойду — трава по пояс». И пойду грибы собирать…

В электричке пили, ели, потели и читали.

Я села на свободное место и безучастно стала смотреть в окно. В ухе играло радио. На какой-то станции, может быть, на десятой, какой-то парень сел напротив меня и протянул ноги. Я посмотрела на него, а он чуть улыбаясь и ничуть не скрываясь, разглядывал меня и мою грудь. Я возмущенно сама оглядела его с головы до ног. На нем были грязные сапоги, а в руках корзинка.

Во мне вскипело, и я изготовилась к скандалу.

- Послушайте, вот вас как зовут… — спросила я, отрывая от уха радио.

- Гоша.

Читать далее »]]> Посвящается моему другу и соратнику Олегу Веденееву.

- Какую подсветку будем брать? — спросил демон Кабачок. У него было усталое лицо клерка. Большие, чуть на выкате, глаза смотрели на клиента с тоской и вопрошали: «Ну чего тебе еще нужно, черт бы тебя побрал! Что тебе от меня надо, гад проклятый?». Иногда Кабачок менял свою застывшую позу, склонял голову, поросшую короткими, жесткими, вьющимися волосами, чесал за оттопыренными ушами, и вздыхал.

Клиент был тяжкий. Он не знал ничего, что касалось туров во внешний мир, куда изредка отправлялись черти на стажировку. Ерзал на стуле, и делал вид, что суть разговоров ему понятна. Да и вообще он дока в этих делах. Мол, знаем, плавали. Вернее — летали. А если совсем вернее — ползали. Ибо сказано, рожденный ничтожным бесом, летать не может.

Звали клиента Томат. Внешность обыкновенная — чуть рыхлый телом, нервный духом, с голубыми глазами черт мелкого пошиба. Прямые волосы, длинные и изящные пальцы, ровные зубы — это все было признаком благородства происхождения, но душонка угадывалась неглубокая, холодная, покрытая мелкой рябью призрачных иллюзий. Как вода в придорожной луже.

- Красную хотелось бы подсветку, — сказал Томат. — Но можно и зеленую. Кислотно-салатовую.

- Это сейчас не в моде, — консультировал Кабачок. — Красная подсветка при появлении потустороннего существа довольно избитый и пошлый прием. Для малолеток только. Вы же не хотите походить на персонажа из фильмов Спилберга? Будет довольно пошло, если вас спутают с Инопланетянином.

- А что вы посоветуете?

На лице Томата появилась улыбка. Его непомерно большие рога выдавали в нем черта закомплексованного, инфантильно полагающего, что везде правит «не тот, у кого есть бумага; а тот, у кого длинней джага-джага».

Кабачок повернул к Томату экран компьютера и поочередно стал показывать рекламные ролики. Выполнены они были в различных стилях. И выполнены, нужно сказать, великолепно. Уж в этом Кабачок прекрасно понимал. Он знал, что вывеси на плакате какую-нибудь тетьку с титьками и губами в пол-лица, товар пойдет за милую душу. За душу, душку и даже душонку. Но истинное искусство, понятное лишь профессионалам Кабачок уважал, ценил. Правда профессионалы сами часто лишь только мерились своими джага-джагами, бычились, пыжились и раздувались, но не создавали толком ничего гениального. Болезненно-хилые рекламные девки в движениях иногда показывали чахлость, а не призыв к естеству соития с собой и товаром, который они рекламируют. «Тьфу-ты», — говорил в этих случаях Кабачок и чертыхался.

- Ну, вот, видите? — выспрашивал демон у клиента.

- Вижу, — говорил Томат. В особо страшно удачных местах он жмурился. Потом глупо улыбался.

Показ закончился. Подсветка была выбрана фиолетовая в горошек. Гнетущая и объемная.

- Извините, а вы много пьете? — спросил Кабачок.

- А что такое? — испугался Томат и в запальчивости поджал губы.

- Да тут дело такое. Нужно, чтобы во время сеанса вы выпили много. Доктора советуют пиво пить. Много. Поэтому и спрашиваю… Извините. — Кабачок испытывал неловкость. Ему всегда было неудобно задавать подобные вопросы, да и вообще влезать в чужие личные дела. Работа в турбюро «Путь зари» ему не нравилась исключительно по этому поводу.

- А-а-а, — обрадовался черт Томат. — Так это за всегда. За милую душу. Пиво я люблю. В нем пузырьки волшебные. Так во рту: «чпок, чпок». Приятно. Вы вот какое пиво любите? Я всякое люблю. Пусть даже и разбавленное. А что? Разбавленное хорошо в субботу, после пятницы.

В пятницу черти обычно себя развлекали пивом. В барах, кафе, ночных клубах, дома и просто на улице дринькалось с кряканьем, пьяным гоготаньем, с журчаньем в окрестных кустах «волчьей ягоды».

А разбавленное пиво модно в субботу. Черти просыпаются и допивают остатки вчерашней роскоши. Болезненное состояние, гул в голове и неприятности во рту проходят после парочки кружек выдохшегося «Адского янтарного» или «Зеленого змия» («Green snake»).

- Да я как-то мало пью, — сказал Кабачок.

- Напрасно, — сказал Томат.

Консультирование продолжилось. Демон достал музыкальные записи.

- Музыку какую предпочитаете?

- Ну-у… — затянул Томат. — Может быть Slayer? Kreator? Sepultura?

- Старье. Вы уж извините.

- А что сейчас предпочитают? Я вот слышал, что попса страшней всего. Например… «Попробуй муа-муа, попробуй джага-джага…» Хорошая песня.

- Неплохая… — Кабачок в задумчивости дотронулся до хрящеватого уха. — Но лучше произведения, чем «Настройка ансамбля «Золотое кольцо» перед выступлением в Воронеже — 2005″ не найти.

- Полный абзац?

- Полный. Мозг вспахивает. Кульминация — распевка солистки. Песня… Может слышали? Э-э… «За мои зеленые глаза…»

- Называ-а-ал ты меня колду-уньей… — баритоном запел Томат. Голос у него был то, что надо, но Кабачок поморщился. Он не любил песен. Разве что Земфиру или по пьяни «Бахыт-Компот».

- Да-а… — протянул Томат. — Кровь стынет в жилах.

- Остановимся на этом варианте?

- Нет возражений.

- Идем дальше… Наряжаться будете? — спросил Кабачок.

- Ну-у… Если нужно. Нужно, да?

Кабачок внимательно осмотрел клиента.

- Думаю, что Вам не имеет смысла.

- Зловеще выгляжу? — самодовольно спросил Томат.

- Не то слово!

- Ок.

- Так-с… Давайте завершим наше воплощение во внешний мир запахами.

- Сера.

- Да помилуйте, какая сера?! Прошлое тысячелетие!

- Нет, сера — это классика, а классика — это… — тут Томат пустился в долгие рассуждения с историческими выкладками и ссылками на авторитетные источники. Было видно, что он недавно прочел учебник по поводу серы и сейчас декламировал выдержки из него. Томат вообще любил блеснуть своей интеллектуальностью, пока помнил что-то из прочитанного накануне.

Кабачок начал дремать. Ему стали видеться короткометражные мультфильмы, навроде тех что приходят в послеобеденное полуденное время офисному служащему, когда он сводит свои счета со сметой.

- …вот что такое классика! — закончил свой рассказ Томат.

- Хорошо, пусть будет сера. — сказал Кабачок. — Давайте закончим.

Томат, разогревшись в красноречии еще хотел что-то добавить, но Кабачок стал суетливо его перебивать, по ходу делая подсчеты. Томат было предложил «по пиву», но Кабачок решительно отказался, сославшись на страшную занятость домашними делами и заботами. Томат стал протестовать, но вскоре устал и заткнулся.

И вот, выписав Томату счет, подписав повестку, вручив документы на тур во внешний мир, Кабачок поспешает к ближайшей остановке Аццкой Газели. Купив по дороге пива, он размышлял о сложности бытия и мечтал об отпуске. Только ему бы подружку какую-нибудь присовокупить к этому счастью. Простую и понятную, нежную и приятную, с шелковым раздвоенным хвостиком. Но это все мечты туристического клерка. Впрочем, он пытался. У него в прошлом даже были романы. Но в последнее время что-то не везло. Он даже заходил на сайт знакомств «Профуры.com». Профур он там нашел, но знакомств не оказалось. Суккубы и инкубы вовсю развлекались друг с другом, но Кабачка в свои игры не посвящали. Он ни по весу, ни по росту не подходил, как не пытался. Прорехи в пазле, состоящем из множества тел (а проще сказать — групповуха), не вмещали его ни физическое, ни астральное тело.

Читать далее »]]> -Папа!

Мой сын бежит ко мне со всех ног. Я замечаю, что у него расстегнулся хлястик на сандалии. Намеренно жду, когда он запнется об него, ведь останавливать мальчика бесполезно. Себе дороже будет. Этот малыш не должен останавливаться. Ему нельзя сказать: «Стоп» — это может привести к последствиям. Просто нужно подождать. Жду.

Вот правая нога благополучно наступает на злополучный хлястик и вдавливает его в землю. Вот левая нога делает усилие вырваться из ловушки. Вот глаза моего сына раскрываются широко-широко, и слышен только визг. Искренний и кратковременный ужас горит в его глазах. Тело малыша падает вперед и приземляется в мягкую траву. Шлеп! Он поджимает под себя локти, а я иду к нему. Вижу, что он разжимает кулачок правой руки, и оттуда криво выпрыгивает кузнечик. Насекомое описало дугу и скрылось в траве, освещенной солнцем. Мы находимся в тени. Сын поднимается на руках и смотрит на меня. Его рот кривится, глаза наполняется слезами. Сейчас заревет.

-Сбежал! – кричит мой сын и смеется во весь голос. – Папа, ты видел? Он сбежал!

Я присаживаюсь на корточки и помогаю сыну подняться. В это время он радостно кричит и сообщает о том, что этого «кузнеца» он поймал в зарослях лопуха. Без всяческого передыха он переходит с крика на шепот.

-Я тихонечко…, — говорит он заговорщицким голосом и складывает ладошки ковшиком. Глаза его блестят и широко раскрываются. – Я тихонечко подползаю к нему, а он думает, что я не знаю, что он меня видит. Он думает, что я его буду ловить руками, а я его в ловушку рубашкой поймал! Ты понял, папа? Рубашкой его поймал! Он думал, что я со стороны лопухов его не выслежу. А я давно уже не боюсь в лопухах лазить!

Он действительно раньше очень боялся этих лопуховых зарослей. Мальчик обходил их стороной. Казалось, что в прохладном укрытии сидит зеленая кикимора, сказку про которую я вслух недавно читал. Терпеть не могу этих сказок! Они какие-то страшные и неоднозначные даже для взрослого человека. Такого как я. Мне больше нравится Эрнст Теодор Амадей Гофман, но кажется, что моему сыну еще рано читать его. Хотя… Когда он научится читать самостоятельно я перестану контролировать книги, которые будут попадаться ему в руки. Может быть, он доберется и до моей книжной полки, где запрятан Зигмунд Фрейд. Как я когда-то добрался и следил за «Анализом фобии пятилетнего мальчика». А теперь слежу за фобиями моего сына. И читаю ему всякую ерунду отечественных и зарубежных сказочников. У меня на столе лежит неоконченная пока сказка про Деда Мороза для моего сына. Я допишу ее в ближайшее время. Меня когда-то поражал добрый волшебник Оле Лукойе. Вот непонятный персонаж! Когда мне отец читал о нем, добрый волшебник в моем сознании превращался в злого. Я никак не мог понять: в половом отношении добрый волшебник Оле Лукойе – он, или она? И я боялся волшебников. С колдунами все казалось ясным – колдун он и в Африке колдун.

Любопытство моего сына побороло страх перед зарослями лопухов. Он там возился и прятал свои мальчишечьи секреты. Боялся он теперь только жабы, которая живет под баней.

Я застегнул хлястик его сандалии, поднялся с корточек и взял сына за руку. На коленках мальчика остались зеленые следы оставленные травой. Мы пошли искать кузнечика, который убежал от нас на солнечную поляну.

День был жаркий и я уже мысленно представлял себе, что, когда поеду в город, жара еще не спадет… Сын идет со мной рядом, немного подпрыгивая, не попадая в шаг. Он торопится, старается от меня не отстать. Его влажная ладошка похожа на рыбку, которая бьется о мои пальцы, но не желает покидать меня. Маленьких рыбок мы ловили вчера в пруду на удочки.

У сына небольшая удочка, с которой он едва справляется. Ее я срезал с небольшого орехового куста. Перочинным ножиком сын пытался ее очистить от коры. У него не очень это получилось. Потом он положил будущее удилище на солнце и что-то над ним колдовал. Ходил вокруг и приглядывался. Останавливался надолго и смотрел, что-то нашептывая. Потом он с азартом следил за тем, как я привязываю к удилищу леску и сооружаю снасти. Он постоянно спрашивал: «а для чего это?», «а это зачем?», «а как я узнаю, что рыба уже поймалась?», «а кто придумал поплавок?», «а лезгинка и леска – это одно и то же?».

Мне важно, что спрашивает мой сын. У него мало времени, для того, чтобы усвоить множество информации. Он ее поглощает с удивительной быстротой, но он маленький… Я был так удивлен, когда он сказал первое слово. Взрослые так далеко от мира детей…

Мой сын давно вошел в эпоху логического мышления. Он давно задает вопросы, и я всегда стараюсь ответить ему на них. Он мгновенно чувствует фальшь. Я не могу позволить себе соврать ему. Он знает, что клоун, которого он видел в цирке, не всегда говорит так, как на арене. Он смеется над клоуном потому как знает – дядька притворяется. И что этого дядьку зовут Игорь, и что он мой знакомый, и что Игорь иногда дышит перегаром. Вот что действительно удивляет мальчика – так это кулисы. Там все настоящее. Там все живое. Даже уборщица матюкается по-настоящему.

Мы долго ищем кузнечика. Там, в траве, много кузнечиков, но сыну нужен тот – большой. Тот, которого он выслеживал все утро.

Я снова сажусь на корточки перед сыном и говорю: «Пойдем завтракать, а потом поедем в город. Мы сюда вернемся на следующей неделе».

-Пойдем, — обреченно говорит он. – А во сколько мы поедем в город?

-В котором часу? В двенадцать, думаю.

-Покажи!

-Ты знаешь, как это выглядит.

-Покажи!

Я снимаю и протягиваю ему наручные часы, он смотрит на них. Потом он смотрит на меня, передает часы обратно и говорит: «Годится».

Мы идем через аллею вязов, проходим мимо гусей, которые шипят нам вслед, и заходим в дом. Сын отпускает мою руку и взбирается по длинной лестнице в сени. Там он поворачивается ко мне лицом и ждет, когда я поднимусь. Мы проходим в комнату и кот, до этого момента сидевший на лавке, с бешеной скоростью ретируется. Я улыбаюсь.

Мы сели за стол. Молоко уже стоит на нем. Старуха приносит нам открытые пироги с малиной. Сразу их есть совершенно невозможно – они пышут жаром и можно обжечься. Сын лезет в них ложкой, я одергиваю его. Он обиженно молчит. Когда старуха появляется во второй раз, сын встречает ее радостно, ведь в руке у нее счастье для мальчика – кружка наполненная свежей лесной земляникой. От земляники пахнет совершенно умопомрачительно. Запах ее резкий, возвращающий в детство. Аромат даже сильнее, чем от пирогов, несмотря на то, что они еще попыхивают.

На маленьких ягодках блестят слезы колодезной воды – старуха мыла землянику, перед тем как подать на стол. Бабка склоняется и ставит кружку на клеенчатую скатерку. Я смотрю на нее также заворожено, как мой мальчик. Земляника… Ее особенно много, когда еще не наступила грибная пора. Земляника яркими красными звездами горит на зеленом небе поляны. Красные огоньки видны то здесь, то там. Когда трава густая, то ягоды холодные и по особенному вкусные. Идешь через лес и собираешь вдоль дороги кустики земляники. Тебе жарко, а потому хочется пить. Чуть с кислинкой лесная ягода утоляет жажду.

Мы разливаем по кружкам холодное молоко. Я беру нож и разделяю один из пирогов – бабка приносит их всегда больше, нежели мы с сыном можем съесть. «Я пошла» — говорит старуха. Я молча киваю, она поправляет очки на привязанной вместо дужки резинке, и удаляется. Мы завтракаем: я неспешно, а сын торопясь. Его голубые глаза сверкают в сторону кружки с ягодами. Я мысленно улыбаюсь.

После завтрака сын бежит на улицу снова, а я переодеваюсь: надеваю белую рубашку без рукавов, белые слаксы и черные ботинки. Деревенскую одежду: футболку и старые спортивные штаны кидаю на дужку кровати. Старуха их уберет и постирает, после того, как мы уедем.

Выхожу на улицу и подзываю сына, которого бабушка научила перед дорогой умываться и причесываться. Его мокрые волосы причесаны плохо – во все стороны торчат белесые пряди. Он мокрый. Умывальник на улице слишком высок для него, поэтому процесс помывки для сына выглядит нелепо – он просто берет и подпрыгивает, доставая до рукомойника затылком. Вода проливается на него, и он, отфыркиваясь, отбегает в сторону, где трясет головой как собака только что вылезшая из лужи. Потом мой озорник берет полотенце из рук старухи и усердно вытирает голову. Затем пытается причесаться бабкиным-же гребнем.

Мы садимся в машину. Сын выглядывает из окна и бешено машет старухе рукой. Она ему вяло отвечает, грустно улыбается, переводит взгляд на меня и я киваю ей. Старуха достает из передника платок и пытается вытирать слезы украдкой, сжимая платок в старческом кулаке. Показывает, что пот утирает, только мой сын закусывает губу и хмурится. Он знает, что бабка плачет, и из-за этих слез он будет тосковать по ней целую неделю. А потом, когда мы снова приедем, сын забудет про ее слезы. Он будет рад видеть старуху так, что счастье переполнит мелкие горести прошедших расставаний. Люди не любят помнить то, что их огорчало – это удел неудачников.

Сначала деревенская дорога провожает нас большой вьюгой пыли за спиной. Сын сам нажимает на стеклоподъемник и в окно врывается горячий воздух. Сын высовывает в окно руку и ловит его. Я прибавляю скорость и стараюсь не сбавлять ее, чтобы нас не настигла поднятая машиной дорожная пыль. Мы не ездим по деревенским дорогам закупорившись. Мы проветриваем себя. Лишь после того, как машина выезжает на трассу, я прошу моего мальчика закрыть окно. Он закрывает, и я включаю кондиционер.

Мы едем по дороге. Впереди встают микромиражи – лужицы асфальтовых полтергейстов.

-Пап, а что мы будем делать сегодня?

-Приедем и решим.

-Ты говорил, что нужно все решать заранее.

-Говорил, только планы могут меняться. В наших силах что-то изменить. Я планировал зайти в гости к одному товарищу.

-По делу?

-По делу. Пойдешь со мной?

-Конечно пойду, если возьмешь.

-А у тебя были другие планы?

-Нет, — вздыхает мой сын. – Никаких особых планов у меня не было. Правда, я думал сделать одну вещь.

-Что за вещь?

-Это секрет.

-Может быть поделишься?

-Это секрет.

Я включаю музыку. Сын тут же начинает нажимать на кнопки магнитолы. Больше всего ему нравится переключаться с одной радиостанции на другую. Кое-кого это раздражает, а мне по барабану, так как сын методично переходит с одной радиостанции на другую. Сначала мы слушаем окончание какой-то роковой композиции, потом переходим на блюз, а затем захватываем попсу. Сын вынимает чехол с дисками и останавливает свой выбор на «Земфире» — там в МР-3 формате перепутаны ее старые и новые песни. Она ему нравится больше всего. Уж, отчего не знаю. Рамазанова начинает петь, а сын ей подпевает то задумчиво, то во все горло. Я им подпеваю. Ни у меня, ни у сына слуха не наблюдается, только мы старательно пытаемся повторить то, что поет певица. С веселой какофонией мы преодолеваем километр за километром.

В городе жарко нестерпимо. Я вижу, что прохожие прячутся в тени. В сквере множество влюбленных пар прогуливаются и едят мороженное. Молодые люди стайками или в парном исполнении пьют пиво. Мамы с колясками о чем-то разговаривают, стоя на небольшой площади у кинотеатра. Цветочницы продают цветы, а рядом с ними лоточницы продают сигареты, сушеную рыбу и семечки. Два подвыпивших гражданина счастливо обнялись на скамейке и вот-вот с нее сковырнутся.

Между прохожими лавируют девушки-промоутеры. Что-то продвигают они. То ли марку сигарет, то ли парфюмерию, то ли открывшийся магазин, а может быть и то, и другое, и третье. Одна такая девица на мой вопрос – «кем она хочет стать?» ответила мне, что она учится и обязательно станет политологом. Спрашиваю: «А вы интересуетесь политикой?».

-Да, сколько угодно!

-Принимали участие в каких-нибудь выборах?

-В качестве консультанта.

-Кого консультировали?

Оказалось, что консультировала она прохожих. Раздавала листовки на улицах. Что-ж, хорошее дело.

-Пусть этот день подольше не заканчивается, — сказал мой сын.

-Почему ты так говоришь?

-Потому что так хочет Бог.

-С чего это ты взял?

-А я знаю.

-Не говори ерунды, — я припарковал машину возле магазина Sorty. Выбрался с водительского сидения и помог сыну выйти.

-А я и не говорю.

-Что не говоришь?

-Ерунды не говорю, пап. Ты меня что? Не слушаешь?

-Я тебя внимательно слушаю, только не понимаю.

-Почему не понимаешь? Я же по-русски говорю.

-Сын, — не люблю так его называть. По-моему, когда я так говорю, получается довольно грубо. Как положить еще один камень в стену отчужденности. – Знаешь, иногда люди не понимают друг друга, даже разговаривая на одном языке. Ты когда-нибудь не понимал меня?

Я сделал ошибку. Для чего подталкивать мальчика к мысли о том, что у него иногда (даже пусть ИНОГДА!) может быть непонимание с собственным отцом? Я слежу за реакцией моего сына. А никакой реакции абсолютно не следует. Он говорит: «Конечно, не понимал. Например, я никогда тебя не понимаю, когда тебя нет рядом».

-Папа, — говорит мой сын через некоторое время. – Может быть, мы не пойдем к твоему товарищу, а просто погуляем? Завтра ты уйдешь на работу, а я опять останусь один.

-Не один, а с няней.

-Это одно и то же.

-Ты не любишь няню?

-Люблю, только не понимаю, почему ты отвозишь меня в деревню только по выходным?

-Потому, что я не могу ездить к тебе в деревню каждый день. А оставляя тебя в городе с няней, я могу надеяться, что вечером тебя увижу. Няня тебя любит, она хороший человек.

-Я знаю, только ее Бог не любит.

-Почему ты так говоришь?

Мы идем по аллее. Проходим мимо парикмахерской, химчистки, офисного здания. Останавливаемся перед пешеходным переходом.

-Потому, что я знаю.

-Ты знаешь, что хочет и любит Бог?

-Знаю.

-Откуда ты это знаешь? – я по-настоящему начинаю волноваться. Кто вбил эти мысли в голову моего мальчика? – Тебе это няня сказала?

Он смеется надо мной, как будто я сказал такую глупость, очевидность которой должна быть ясна мне самому.

-Ну, пап, как человек может говорить о том, что его Бог не любит? Няня наоборот, встанет на кухне, пока думает, что я в комнате играю, и давай молиться.

-Ты сам это видел?

-Нет, мне это ты рассказал!

-Шутник.

-Хочу быть на папу похожим.

Ни черта не понимаю. Дурацкий разговор какой-то получается. Я когда пытаюсь понять, что хочет сказать мой мальчик, чувствую иногда себя полным идиотом. Странность заключается в двух вещах. Я вполне понимаю детские проблемы, когда разговариваю с чужими детьми, а когда заглядываю во внутренний мир собственного ребенка – мне становится реально не по себе. Как будто это не моя среда совершенно. Как будто животное, дышащее легкими, погружается под воду, и понять не может, куда попало. Вторая странность в том, что когда я объясняю с собственных позиций какую-нибудь вещь, то сын понимает все довольно стандартно. То есть он ведет себя, как и следует вести себя маленькому мальчику его возраста.

Достаю мобильник.

-Сергей, я подъехал. Минут через пять буду в кафе рядом с твоим офисом. Ага, подходи. Да. Да.

Даю отбой.

-Ты не против мороженого?

-Жара. Вот это кафе?

-Да, давай присядем вот здесь и немного подождем дядю Сережу.

Мы располагаемся в открытом кафе, под зонтиком. Я делаю заказ. И мы начинаем ждать.

-А дядя Сережа и по воскресеньям работает?

-Дядя Сережа работает всегда.

-А почему ты не работаешь в воскресенье?

-Потому, что я работаю тогда, когда мне нравится.

-А почему так не может дядя Сережа?

-Его работа, занимает гораздо больше времени, чем у меня. У нас разные профессии.

-А твоя профессия… Она в чем заключается?

-Я разговариваю с людьми и даю им советы.

-А кто дает советы тебе?

-Ты. А скажи, пожалуйста, что ты там говорил про Бога? Кто тебя научил?

-Пап, ну, кто еще может больше понимать Бога? Больше, чем маленький мальчик?

Он меня пугает. Я не мог больше спрашивать ничего. Необходимо показать его детскому психологу. Мой сын тоже потерял интерес к разговору. Он сидел и разглядывал посетителей кафе. Я закурил сигарету.

-Вы не против, если я присяду? – какая-то барышня в легком платье стоит рядом с нашим столиком. В ее взгляде вопрос. Я не сразу сообразил, и стал озираться – свободных столиков в кафе было предостаточно. – Если вы против, то я сяду в другом месте.

-Нет, что вы. Прошу вас, – поднимаюсь и предлагаю стул. Она садится.

-Меня зовут Маша.

-Здравствуйте, Маша, — я говорю, как меня зовут, и представляю ей моего оболтуса, который стал вдруг серьезным и угрюмым. Он насупившись смотрит на молодую женщину и молчит. После того, как необходимые светские условности преодолены, я не знаю что говорить.

Женщина улыбается, глядя то на меня, то на моего сына. И тоже молчит.

-Вы знаете, — выдавливаю я из себя – Должен подойти мой товарищ, у нас будет небольшой деловой разговор. Я надеюсь, что мы вам не помешаем. Вы уж извините, мы никак не знали, что этот столик занят…

-Во-первых, ваш товарищ не придет, — говорит барышня и открывает сумочку. Достает длинную сигарету, и я спешу помочь ей с зажигалкой. – Во вторых, я бы хотела, чтобы вы позволили мне провести этот день с вами.

Она говорит все это так, что… Вопрос решенный. А ты не спорь, не спорь. Ответь себе, что ты ждал? Что знал в детстве, а потом забыл. Почему ты всегда считал, что среди людей и в отсутствии их ощущаешь себя так, что будто потерял трусы? Что всегда с тобой, но ты никогда не знаешь, где это встретишь в том мире, который называешь реальностью.

-Вот она и есть – он, – это говорит мой сын.

-Кто – ОН? – спрашиваю.

-Бог.

Вот тебе и Оле Лукойе.

Читать далее »]]> Ветер степей не долетал в эту деревню. Она была окружена скалами Высоких гор.

Листва облетала с деревьев, здесь почти всегда была осень.

Мой дом стоял не в самой деревне – чуть поодаль, у огромного чистого, как слеза, озера.

Утром я иногда ходил на рыбалку. Брал удочку, завтрак, который мне готовила моя жена, и выходил на берег. У небольшого причала меня ждали несколько лодок. Я выбирал одну из них, доставал весла и уплывал по туманящейся воде. Где мне нравилось, бросал якорь, ловил рыбу до того, как лучи солнца освещали все дно лодки. Примерно в полдень я возвращался. По воскресеньям меня ожидало письмо от мамы. Я распечатывал его и читал, обоняя запах ее духов.

«Надеюсь, ты не забыл, — писала она, — что у меня скоро день рождения. Отец, не дожидаясь его, принес мне большую охапку роз. Мне было очень приятно. Когда я пишу тебе, розы стоят передо мной в корзине. Такие красивые…

Уж и не надеюсь, что вы в следующем месяце приедете. Вам там, наверное, хорошо вдвоем. Я буду ждать твоего письма в среду. Расскажи, пожалуйста, что у вас там происходит.

Мне немного грустно без тебя, папа твой почти все время занят. Мы видимся редко.

Я научилась печь пироги. Почему я раньше их не делала?

Новостей почти нет. Твои тетки…»

Далее мама почти всегда рассказывала мне о новостях, которые происходят в родственных семьях. Она любит рассказывать мне о них.

Однажды за окном пошел дождь. И шел он около двух недель кряду. Дома было скучно – моя жена сидела на кухне и рисовала что-то на мольберте, я чинил сеть, в это время кто-то постучал в дверь. Настойчиво и властно. Я пошел открывать. На пороге стоял староста деревни. Он был в сером плаще, с которого капало на половицу. Староста, мужчина высокого, даже гигантского роста, прошел в прихожую и поздоровался со мной за руку. Меня не удивил его приход, так как довольно часто из деревни кто-нибудь да приходил. Кто из любопытства, кто из гостеприимства (приносили испеченный хлеб), кто по делу (нужно было чем-то помочь жителям).

Я предложил пройти в дом, но староста неожиданно отказался. Он зашел по делу, с сообщением. Он так и сказал: «я ненадолго, у меня есть сообщение для тебя». Потом староста замолчал. Пауза затянулась, но я не стал ее прерывать, так как знал об обычаях местных жителей – перебить их, означало – обидеть. Я молчал, он тоже молчал. Наконец он тяжело вздохнул и сказал спокойно:

-Мы уходим. Вы можете идти с нами.

-Куда вы уходите, — спросил я.

-Мы уходим в горы, спасаемся.

-От чего?

-От кого. Дождь начался. Через пять дней, про приданию, деревню затопит и в этих местах поселится кра. Он изгонит всех местных жителей, и будет жить здесь один примерно тысячу лет, потом уйдет, и мы сможем вернуться. Мы не говорили тебе ничего, так как считали, что ты не местный и тебя кра не тронет. Но старики подумали и решили, что мы можем взять тебя с собой.

-Классно, только почему я обо всем узнаю последним?

-Мы не хотели тебя пугать. Ведь в придании сказано, что кра изгонит только всех местных жителей, а ты – чужой.

-А он будет сортировать перед изгнанием?

Староста почувствовав, что я говорю с раздражением и недружелюбно, замолчал. А какое, помилуйте, тут может быть дружелюбие? Приходит какой-то кря, а я тут не в курсе. Сижу, сеть починяю. Кря этот заходит и говорит: «Привет, я Кря, а ты тут чужой, я тебя не трону. Помочь, может, чем? Ну, подмести где, или еще что…» Н-да…

-Хорошо, — говорю. – Уходить обязательно? Кто такой этот кря?

-Не кря, а кра. Это дух болот. Он придет сюда жить. В его болоте случилась засуха, поэтому он намерен спрятаться за стеной Высоких гор. Мы уходим на рассвете. Можешь присоединиться к нам.

-Понятно. А если вы не уйдете, что сделает этот дух?

-Не знаю. Может заморочить, запутать, усыпить.

Снаружи дождь усилился. Я слышал, как он с неистовством барабанил по крыше и по стеклам. Староста еще несколько минут переминался с ноги на ногу, потом резко повернулся и вышел вон. Я присел на топчан, стал думать о кра. Пришла жена, погладила меня по голове и спросила, кто приходил. Я сказал ей, что заходил староста, предлагал уйти со всей деревней, так как есть поверье, что через три дня придет кра. Она улыбнулась мне и попросила поподробнее рассказать о кра, но сначала посмотреть на ее произведение. Мы пошли в комнату.

На мольберте был натянут белоснежный холст. На нем моя жена изобразила улыбающегося голубого бегемота бегущего навстречу наблюдателю.

-Здорово, — сказал я.

-Ты правда так считаешь? – спросила она.

-Правда, — сказал я. – Ну, правда. Оригинально даже. Бегемот бежит навстречу зрителю. Улыбается. Он по-твоему добрый?

-Да, добренький такой бегемотик. Я так старалась, а тебе, кажется, не очень нравится.

-Нравится, — сказал я. Женщинам все время нужно доказывать что-то. Я стал доказывать, восхищаться и говорить, что это здорово, хотя старался не переусердствовать, чтобы не возникло ощущения, что я льщу. Бегемот мне действительно нравился. Мне нравилась любая картина, которую рисовала моя жена. У нее здорово получалось.

-Что ты говорил, про кра?

-В деревне боятся, что придет некий дух болот и усыпит всех, если вовремя не уйти. Им кажется, что именно поэтому начались дожди. Я не знаю, мне показалось, что староста даже напуган.

-Они действительно все уйдут?

-Думаю, что да.

-Но этого не может быть. Они не могут уйти просто так. Как они могут уйти?

-Не знаю.

-Что ты думаешь делать?

-Я думаю.

А потом мы долго разговаривали, рассматривая варианты остаться в своем доме или пойти вместе со всеми. Мне казалось, что второй вариант абсурден. Потом я стал думать о том, что остаться посреди этого леса, этих гор одним – тоже является абсурдным.

Когда жена уснула, устав со мной спорить, а она спорила с любым вариантом, к которому я склонялся, я пошел покурить. После того, как выкурил сигарету, почувствовал осенний холод. Холодно. Я прошел в кабинет и налил себе немного коньяка. Вместе со стаканом в одной руке и зажженной свечой в другой, я стал рассматривать корешки книг в библиотеке. Громко тикали часы, пахло воском и немного сыростью.

Старые фолианты стояли ко мне спинами. На многих не имелось названий, суть была внутри. Я разглядывал их не в силах себе объяснить, что же в конечном счете я ищу.

Я поставил свечу на стол и потянулся за одной из книг. Она была тяжелой. Я положил ее на стол и раскрыл. Красиво испещренные листы неизвестными мне закорючками какого-то языка уставились на меня. Один даже хитро подмигнул миндалевидным азиатским взглядом. Я деликатно, как мне показалось, покашлял.

-Что такое кра? – спросил я у книги.

-Перешеек на юге Таиланда, соединяет полуостров Малакка с основной частью Индокитая. Ширина 40-75 километров, наибольшая высота около 500 м. Влажные тропические леса, – ответила мне книга.

-КТО такой кра?

-Болотный дух.

-А нужно ли мне опасаться его? – спросил я, но уже заранее знал, что книга нормально мне не ответит. Вопрос был задан не по правилам.

-Можешь бояться, а можешь опасаться. Это ведь как? Ты боишься, а может еще даже и опасаешься… — начала было книга, но я ее прервал.

-Опасен ли кра для меня.

-Нет, он не опасен.

-Почему?

-Потому что он не представляет опасности.

-Последний вопрос на сегодня – назовись, пожалуйста.

-Не хочу.

-Ну и ладно, — сказал я.

-Ну и ладно, — сказала она.

Я положил книгу на место. С ними трудно разговаривать, когда холодно. Они могут вообще ничего не сказать. Уснут прямо на руках.

Я вернулся в комнату, где дремала в кресле моя жена. Взял ее на руки и перенес на кровать, лег сам. Засыпая, я уже знал, что никуда не уйду. Книги не станут врать, ведь у них чутье как у моей жены – если угрожает какая-нибудь опасность, они корешками чуют и рвутся разговаривать сами. Рвутся до разрыва тех самых корешков.

Утром из деревни ушли люди. Я ходил в деревню и видел, что она опустела. Ливень промочил меня до нитки.

Потом мы ждали несколько дней кра. Он пришел, долго отдувался на пороге и отряхивался от налипшей на него воды. Потом он решился постучать. Я открыл дверь и увидел перед собой бегемота с небесного цвета глазами. Он улыбнулся и сказал: «Теперь я буду жить здесь, можно приходить к вам в гости?». Я пригласил его зайти и он, пока я рубил дрова во дворе, рассказывал моей жене скандинавские сказки про Старинные Ветра, помогая распутывать нитки для вышивания.

Читать далее »]]> Этот рассказ посвящается Елене Владимировне. Девушке, которая живет в другой вселенной.

Одна сторона

Рецепт похудения у Семигина был прост.

Он утром просыпался, делал себе легкий завтрак, а потом шел на работу. В течение дня он ничего не ел, так как питаться служащему днем было довольно дорого, а тащить с собой авоську со съестным было утомительно. Тем более что, находясь под взглядами коллег, поглощать на рабочем месте принесенное унизительно. Он и не ел ничего днем. Философия ничего не есть днем такая: если физиология почти любого живого существа создана так, что после сытной трапезы оно засыпает, то есть нужно на ночь. И ерунда это все, что после семи или шести есть нельзя — потолстеешь. От лукавого это. Ничего подобного! Не толстеют люди от того, что на ночь поужинают хорошо. Если, конечно, у них семигинская диета: утром легкий завтрак, днем – пустой желудок, а вечером обильный ужин.

Кого-то очень мучают кошмары от еды на ночь. Но это с непривычки. По началу Семигина тоже мучили кошмары, а потом они превратились в сны интересные и даже захватывающие. Он стал понемногу привыкать к тому, что сны ему снятся регулярно с сюжетной наполняемостью.

Но в последнее время то ли от этой диеты, то ли еще от чего, его поведение заставило обратить на себя внимание коллег. Девушки из его отдела решили, что это все от диеты. Семигин стал вести себя странно.

Однажды в отделе случилось событие.

Семигин сидел и что-то делал на своем компьютере. Долго и сосредоточенно копался в бумагах, смотрел в монитор, сверялся, печатал. Его лицо приобретало то задумчивое выражение лица, то отстраненное. Он брал бумагу, разглядывал, клал на место, потом рассеянно глядел в монитор, снова брал ту же самую бумагу и опять ее разглядывал. Так повторялось несколько раз. Зашел начальник отдела – совершеннейший солдафон и по своему обыкновению поинтересовался: «Что за нах? Опять ни хуя не делаем?».

Семигин встрепенулся и посмотрел на начальника, а потом как будто мимо него.

-Здравствуйте, — сказал Семигин.

-Виделись, — сказал вежливый начальник отдела.

-Это вы к нам? – спросил Семигин и густо покраснел. Он что-то делал со своими руками. Они ему явно мешали.

-К тебе, — сказал шеф и ушел на обед, крикнув секретарше, что его не будет часа два, а та уткнулась в модную книгу про код Да Винчи. Врал как всегда. Не было его обычно по половине рабочего дня. Пропадал он вместе с Зиночкой, двадцатилетней преуспевающей стажеркой. Когда ему звонили, в это обеденное время, он лишь матерился и громко сопел.

Семигин осклабился и стал пятиться. Он будто бы немного согнулся, стал что-то шептать. Некоторые слова сотрудники расслышали.

-Проходите, проходите, пожалуйста. Вот Вам стул, садитесь… Как… Владимировна… против… прогуляться…

Было очень душно, в бухгалтерии не работал кондиционер. Одна из сотрудниц — Анна Владимировна поспешила к Семигину на помощь. Подошла к нему вплотную, закрывая тучным телом от посторонних взглядов и предложила прогуляться. Мол, пройдись, пожалуйста. Запарился тут сидемши. Ей нравился Семигин. Этот нескляшный уже немолодой мужчина всегда навевал тоску своими разговорами и рассуждениями. Однажды Семигин пригласил Анну Владимировну на свидание и в его потертой съемной квартире на кушетке у них случился роман, который не имел последствий, так как у Анны Владимировны имелся муж.

Теперь, когда она расслышала свое отчество в бормотании Семигина, она поняла – бывший кушеточный любовник зовет ее на помощь. Взяла под локоть и вывела бухгалтера в коридор, встряхнула его хорошенько и отправила в туалет ополоснуть голову в вечно холодной воде и пойти прогуляться. На сердце у Анны Владимировны было неспокойно.

Вахтер, подслеповато щурясь, Семигина сначала не узнал. Тот шатался, будто бы с бодуна. Вышел на освещенное полуденным солнцем крыльцо, осмотрелся, и ушел куда-то вправо.

-Надо-ж, в такую-то жару… — пробормотал вахтер и сел дочитывать газету содержания скучного и малоинформативного. Пенсионного содержания.

В кафе, в котором кроме теплого пива было пиво очень теплое на Семигина почти никто не обратил внимания. Угрюмый человек в тренировочных штанах, то и дело попивающий томатный сок из трехлитровой банки, кивнул официантке. Та подошла и скучно приняла заказ у бормочущего про прохладительные напитки клиента. Она принесла ему две кружки пива.

Семигин немного отхлебнул и тут же осоловел. Хмельным взором он посмотрел вслед удаляющейся официантке, потом на свою кружку и понял, что жизнь его меняется к лучшему.

Другая сторона

Семигин сидел за столом и работал на компьютере. В помещение отдела, в котором он работал, кто-то вошел, но бухгалтер не отвлекся. Попутно с рабочим процессом он думал о нескольких вещах.

Во-первых он грезил поездке в Австралию. Грезы, как все брожения ума из этой серии, были несбыточными. Грезы не являются чем-то осуществимым, это мечты осуществимы, а грезы – нет. Все дело в подходе к фантазиям. Если, скажем, зимой вы задумались на работе о редиске. Эта мечта вполне осуществима, ведь можно отпроситься у начальства, взять в долг денег, пойти в дорогой супермаркет и найти слегка потускневшую и пожухлую, выращенную на какой-то гадости генетически кривую редиску и съесть ее. А если вы задумались о той же редиске, но иначе… В своем сознании вы делаете пристрой к той конторе, в которой вы работаете, представляете, что этот пристрой делала некая фирма, которую поглотила более крупная фирма, ее владельцем является сумасшедший ботаник с детства мечтавший не иметь крупный бизнес, а заниматься более мирным делом спекулятивного характера. Так вот он бросает войска менеджеров, продает свою часть в компании приятелю, алчущему доли, и уединяется в этой пристройке, где со своей в прошлом красавицей женой, но уже пожухлой, что твоя редиска, торгует качественными овощами, которые выращены на его собственной даче. И ты каждый вечер покупаешь свежие естественные витамины по умеренной цене у этого торговца. Блестящий бред, если бы он не назывался грезами. Несбыточными желаниями. Желаниями кого-нибудь спасти героически, сняться в великом фильме, написать бессмертную песню, получить, наконец, это треклятое наследство… Все это можно конечно, но только без тех подробностей, каким сбыться невозможно. Казалось бы – чего проще? Придумай себе план, блестяще его реализуй, и будешь молодец. Но нет. Сознание иногда требует от нас большего, вот мы и грезим, придумывая суррогат из настоящего, возможного и бешено идиотского. Семигин грезил о Австралии.

Во-вторых, Семигин отчаянно немного жалел себя. Ему было очень грустно от того, что он в 32 года вынужден сидеть в этой зачуханной конторе и значиться бухгалтером. Хорошим бухгалтером, но, что называется, без перспектив.

Семигин поднял глаза. Над ним возвышался его щуплый и хилый начальничек. Егор Петрович. Этот старикашка все время подкалывал его, но Семигин не обижался, оправдывая наносную грубость старческим маразмом.

-Здравствуйте, — сказал Семигин.

-Виделись, — сказал Егор Петрович и закашлялся. – Вот, привел к тебе нового стажера. Ты уж обучи, будь любезен.

За Егором Петровичем стояла ослепительной красоты высокая брюнетка с длинными вьющимися, по видимому от природы, волосами. Она поджимала губки и смотрела на Семигина влажными, огромными глазами. Семигин тут же утонул в них и сердце его бешено заколотилось. «Она», подумал он, — «Точно, Она!». Эта была девушка, похожая на ту, что ему снилась ночами. На ту, с которой он гулял по сумеречным переулкам душного города. На ту, с которой он танцевал медленный танец, когда им подыгрывал подвыпивший оркестр.

-Это вы к нам? – спросил Семигин и густо покраснел. Он почувствовал, что ведет себя по-идиотски. Попытался взять себя в руки, но они не слушались его, а все больше мешали. Тогда он выпрямился и принял внушительное выражение лица.

Егор Петрович уехал в налоговую. Семигин слышал, как он отдавал последние распоряжения и по-стариковски журил секретаршу, которая записывала что-то в огромный блокнот.

Семигин галантно улыбнулся и предложил даме стул.

-Как вас зовут?

-Елена Владимировна, – голос у девушки был удивительный: мягкий, но тяжелый, как бетонная плита.

-Зачем же, позвольте, так официально. Может быть просто Лена? Лена, просто Лена, а? Гораздо удобнее, вы не находите?

-Елена Владимировна.

-Ну, хорошо, хорошо. Пусть будет Елена Владимировна.

Семигин явно терялся. Он был горд, тверд, но что-то пасовал. Решил ситуацию брать в свои руки.

-Может быть, имеет смысл прогуляться? Посмотрите, какая на улице погода замечательная. Заодно и познакомимся поближе. Вы как? Непротив?

-Хорошо, давайте прогуляемся.

Тут подошла Аня. Легкая, как ветерок, она принялась что-то спрашивать у Семигина. Он грозно посмотрел на нее. Анечка, как предполагал Семигин, была девушкой увлекающейся, не его типажа. Он удачно и выгодно флиртовал с ней, получая взамен довольно сносную работу и прикрытие на время отгулов, но на свидания никогда не приглашал, так как считал служебные романы вещью позорной и неприятной. Хотя… Хотя, нет… Однажды, припомнил Семигин, он все-таки пригласил Анечку в кино, сослуживцы посмотрели какой-то довольно глупый фильм, мелодраматийно-эротического содержания. Семигину было все равно, что смотреть, выбирала Аня. Потом они разошлись, Семигин выпил дома пива и решил больше в кино эту пигалицу больше не приглашать.

Приняв вопросы Анины за вспышку ревности, Семигин взял ее под локоток и вывел в коридор. Там они коротко объяснились и с вышедшей вслед за ними Еленой Владимировной Семигин пошел на прогулку.

Они прошли мимо дремавшего, похожего на медвежонка, вахтера. Семигин удовлетворенно заметил, что когда они проходили, вахтер встрепенулся, встал, приветливо и подобострастно помахал ему белой кепкой.

А на улице была погода расчудесная! Солнце светило так, что можно было одолжить газету у вахтера и поджечь ее сфокусировав луч на листе, ничуть себя не утруждая, стеклом от вахтеровских же очков. Замечательно!

Семигин с Еленой Владимировной прошлись немного, потом заговорили…

Да, думал Семигин, это определенно Она.

Она была умна, утонченна и об-во-ро-жи-тельна. Она рассказывала что-то, а он млел, купаясь в солнечных лучах. Она трогала вечность рукой и эзотерики, религиозные фанатики в ранге пророков, шляющиеся музыканты и поющие о ромашках гении бесились и выплескивали из себя молчаливый и живой космос.

-А вы любите пирожные? – спросил Семигин.

-Не-на-ви-жу. Только разве что с пивом, — сказала она.

Они зашли в придорожное кафе. За барной стойкой стоял мужчина в тренировочных штанах. Они заняли удобное место и попросили у официантки прохладительного. Та кивнула, и очень скоро принесла по большому стакану холодного горького пива и красных, как будто сгоревших на солнце, раков.

Они принялись за пиво, за разговоры.

Семигин понял, что его жизнь развернулась к нему лицом. Светлым и нежным. Грянули перемены. К лучшему.

Читать далее »]]> В московском метро завелся ангел.

Сначала его увидели на станции метро Авиамоторная.

Выход, он же вход, на станции метро Авиамоторная один. Женщина с какими-то бидонами пробивалась сквозь толпу сограждан. Она мешала всем, впереди идущие на нее ругались, а сзади идущие спотыкались о бидоны и матерились. Какой-то мужчина застрял в межпотоковом пространстве и кричал истошно: «Маша, Маша, где ты?!». Маша сначала не отзывалась, а потом, после того, как мужчина ее увидел где-то совсем далеко от того места, где сам находился, то стал дальше орать: «Маша, Маша, я тут!». «Понаехалотут», «Москванерезиновая», «торгаш-гастайбайтер», привычно огрызались москвичи в первом поколении, а столичные жители второго поколения устало улыбались или морщились от крика вопившего гражданина.

Выстроившаяся на выход толпа была много толще и мощней, чем та вереница, что спускалась в метрополитеновские шумные залы. Если вы едете сверху вниз, то можете наблюдать двигающуюся массу людей подталкивающих друг друга. Зрелище для приезжего человека странное и даже где-то пугающее, если конечно вы не являетесь музыкантом, да и к тому же рок-звездой. А что, очень похоже: металлическое жерло сцены, под вами ревущая толпа поклонников, тискающих друг-друга дабы прорваться чуть ближе к своему кумиру, да раскаты электричек, звуки которых похожи на смачно взятый аккорд электрогитары.

Блямс, звучит из наушников рядом с вами стоящего подростка. Блямс, звучит рельс под подходящим поездом. Блямс, оповещает пищалка о его прибытии. Блямс, раскатисто звучат опрокинутые женщиной бидоны.

А потом что-то произошло, и человеческий поток начал стремительно увеличиваться. Оказалось, что движение поездов на Калининской линии остановилось. Минут через десять после этого информационное агентство Интерфакс распространило сообщение о том, что движение было остановлено из-за подозрительного предмета на путях. Об том агентству сообщил источник в правоохранительных органах. По его данным, машинист заметил подозрительный предмет на первом пути на перегоне между станциями «Шоссе Энтузиастов» и «Авиамоторная». По этой причине движение поездов было прервано.

После исследования предмета выяснилось, что он не представляет опасности. Что это был за предмет – никто из пассажиров так и не узнал, но «Авиамоторную» покинули почти все, кто там находился. Люди выходили из-под земли и искали наземный транспорт, который мог бы доставить их до работы. Однако, транспорта было крайне мало и он преимущественно стоял в большущей пробке на шоссе Энтузиастов. Часть людей вернулась под землю и к своему удовольствию узнала, что электрички снова ходят. Все завертелось вновь.

Толпа погустела, разрослась и набрала негативную энергетическую силу. Опять сквозь нее невозможно было пройти не ударив кого-нибудь плечом и не почувствовав вес чужого тела на своем начищенном ботинке или туфле.

Что-то белое замаячило среди всего этого. Какой-то человек, одетый по меркам метро нелепо – во все белое, находился в самой гуще людского потока. А затем он взлетел.

Ослепительно белые крылья распахнулись и человек взлетел над толпой. Как-то тяжело и натужно крылья держали в воздухе его тело. Он явно держался за счет воздуха, а не по иным мистическим причинам. Во всяком случае, казалось, что физические законы он поборол исключительно с помощью определенного устройства крыла, а не с помощью молитвы.

В толпе ахнули.

Старая женщина, которая ехала из церкви, где усиленно крестилась, не выдержав зрелища, выругалась не по-божески. Сильно матюгнув она скривилась и отвернулась от летящего, всем своим видом показывая, что вот эти вот полеты ее совершенно не колышут и вообще обнаглели совсем, скоро на голову сядут, сволочи. Мужчина из 37-го ряда идущих почувствовал, что в его рту все пересохло от внезапного раскрытия ротовой полости. Он страдал от воспаления предстательной железы, от чего очень мучился. Теперь он забыл о своей простате и стоял как вкопанный. Его толкали, а он все не шел. Мальчик восьми лет заплакал, его мама сильно дернула за руку, так как она пыталась поймать шляпку, которая улетела захваченная порывом ветра. Воздушно-шляпочное безобразие устроил взмах белоснежных крыльев.

Все закричали и замахали руками.

Летящий человек перемахнул через толпу и приземлился совсем рядом с открывшимися створками дверей подошедшего поезда. Из дверей выбежали несколько человек, несколько человек ввернулись на места выбежавших, а некто с белыми крыльями, немного подождав окончания рокировки, шагнул внутрь вагона, дверь закрылась и электричка уехала на станцию метро «Площадь Ильича».

На следующий день после этого несколько газет поручили своим репортерам и редакторам сделать заметку о происшествии. Медиарынок отреагировал на событие вяло, куда как важней для газетчиков, что выпускали издания с телевизионной программой, был оправданный педофил Майкл Джексон, очередной развод певицы Валерии и новый хит группы «Корни». В принципе, их понять можно. Ведь, что такое летающий человек в метро? Байка, хохма, анекдот тянущий лишь на мелкострочную заметку. Из ангелоподобного человека в метро настоящего полновесного материала не сделаешь, давно ушли те времена, когда крысы-людоеды в человеческий рост в том же метро делали большие тиражи газете «Труд», а сейчас только Дима Билан и культура письменной речи детективов в дешевом переплете. Да и то не всегда.

Грамотней всего к истории подошли журналисты газеты «Мегаполис», их материал со своими выкладками перепечатало издание «Чудеса и Приключения», потом несколько интернет-изданий зашлифовали материал, и отголосок события вышел небольшим материалом в журнале «Вокруг света». Вранье было полное, поэтому недоказуемое.

Врали про то, что в центре Москвы сумасшедший изобретатель, ранее работающий летчиком-испытателем, смастерил мини-вертолет на котором, дабы не давиться в переполненном транспорте, летал по тоннелям метро. Интервью и фотография отважного самоучки прилагались. Да, потом оказалось, что из-за него же произошла авария 25 мая 2005 года, когда остановилось половина поездов метрополитена юго-востока Российской столицы. В общем, горе-испытателю грозит тюремное заключение, а его дело рассматривает Басманный суд Москвы. Каюк испытателю.

Но, пока заметки изменяли свою структуру и стремились, как и вся материя во Вселенной, к развитию и видоизменению, дабы познать себя, родился новый информационный повод довольно настораживающего свойства.

В переходе между станциями метро «Третьяковская» и «Новокузнецкая» стоял человек в рясе. На его груди висела коробочка для подаяний. Кажется, на ней что-то было написано кривым почерком. Типа «на восстановление храма» или что-то типа этого. Человек этот с бегающими глазками стоял и перманентно крестился, а после того, как ему сыпали мелочь в коробочку, кланялся и произносил короткую неизвестную молитву собственного сочинения. Его взгляд не останавливался надолго ни на одном из проходивших мимо людей. А те, в свою очередь, потупляли взоры, задавали не интересующие их вопросы своим спутниками, отвлекались на рытье в своих сумочках и барсетках. Игнорировали, в общем-то. Фальшивый монах, а в скобках заметим, что этот человек и был таковым, стоял в этом переходе один раз в четыре дня. В иные будни, он менял дислокацию. У него были иные, не священнослужительские дела в городе. В тот день его рабочее утро для него самого и для его ближайших родственников омрачено было пренеприятным событием.

Из толпы выделился какой-то человек в белом одеянии и попрошайка на нем задержал взгляд дольше обычного. Он смотрел на идущего долго и никак не мог оторвать свой взгляд. Жулики обладают довольно развитой интуицией, иначе они не были бы жуликами, а переквалифицировались бы в заключенные. Когда монах-перевертыш забеспокоился, было уже поздно. Человек в белом, вроде бы спешащий по своим делам подошел к лже-священнику вплотную и что-то сказал. Проходившая мимо женщина могла поклясться, что подошедший произнес: «Привет, Гоша. Господь Бог изощрен, но незлонамерен. Ты в курсе, плебейская твоя рожа?». А потом легонечко так, хлоп, по щеке шутливую пощечину и дальше пошел.

У Гоши закружилась голова. Он закатил свои маленькие глазки, раскрыл рот, пару раз крякнул, поддался назад, облокотился всем телом на колонну. Его монашеская шапочка слетела с головы, обнажив плешивую головенку, тело обмякло и упало вперед. Грудной клеткой оно раздавило коробку для подаяний, из нее посыпалась мелочь и вылетела однодолларовая бумажка, которую Гоша, видимо специально ее туда положил, для «кучности» и привлечения большего количества привлекаемого бабла. Деньги к деньгам, как говориться.

Люди, как правило, интересуются деньгами. Ловят себя на мысли, что только что заглянули в кошелек своему соседу по очереди, когда он там чем-то шуршал. Чем, чем – деньгами. Хруст новых купюр и шуршание старых привлекают внимание одинаково. Главное, чтобы шуршали. А когда звенят, тоже неплохо, главное чтобы звенели веселей и многозвучней.

Одна звенит не эдак, и две звенят не так, подумали прохожие и столпились вокруг разбросанной мелочи и ее мертвого священнослужителя. А тот уже отдал Богу душу и лежал ничком.

Рядом с ним присел на корточки мужчина и задумчиво, ни к кому конкретно не обращаясь, сказал: «Вот так – живешь, живешь, а потом – раз, и кранты». А потом, подбирая с мрамора деньги, добавил: «А мелочи-то надыбал сколько, православный, еврейская душа».

Менты. Уголовное дело. «Глухарь».

Нужно сказать, вскрытие тела показало, что Игорь Селевестрович Шмулин умер в результате сильнейшего удара в голову тупым предметом. Смерть наступила мгновенно. Заключение судмедэксперта поставило в тупик следователя, мужчина не мучился кошмарами, но висяк его довольно долго угнетал. Вскоре дело было забыто и из-за отсутствием состава преступления – закрыто. На бумаге вывели так, что Шмулин потерял сознание в духоте метрополитеновских коридоров и со всего размаху шлепнулся мордой об пол, отчего благополучно откинул копыта. Конечно, в чиновничьей бюрократической машине эта история описывалась другими терминами, и более многословно, но суть ясна и понятна – нигде не работающий И.С. Шмулин, живущий на нетрудовые доходы, скончался на рабочем месте. Конец лжесвященнослужитель нашел под землей при огромном стечении народа. И не нужно сказки рассказывать о каком-то человеке, что уничтожил профессионального попрошайку. Кому он нужен, этот неуловимый Джо в рясе?

Встрепенулись правоохранительные органы при другом случае.

Так как борьба с терроризмом приняла устрашающие масштабы, и люди чувствовали постоянный страх за свою жизнь, то бдительность имела многоуровневый конфликт со здравым смыслом. Миллионная армия чиновников устраивала тендеры на получение государственных и негосударственных грантов, которые должны были помочь в борьбе с международными террористами. Например, боролись с ними посредствам научных изысканий в области культуры. Гранты, эти субсидии зеленого цвета, с любовью разворовывались родственниками и деловыми партнерами чиновников и партийных бонз. Работали споро и в области подтасовки итогов тендеров сложилась довольно мощная группа людей, ведущих этот бизнес.

А нет дыма без огня. Горело самосознание людей, которых кормили информационными отходами, которые появлялись после антитеррористической деятельности властей. То есть, система устрашения кормила, плодила и создавала сама себя. Страшно было натурально.

Арестовывались любые подозрительные личности, любой предмет казался замаскированной бомбой. Нервозная ситуация в метро была накалена до предела. Несмотря на то, что прошло довольно много времени со дня взрыва на Пушкинской, меньше на Рижской… Все равно оставалась почти 100 процентная вероятность того, что рванут в метро бомбу еще. Не террористы, так свои. Те, что у кормушки по борьбе с терроризмом. Дабы было с кем бороться.

А куда деваться, если кроме метро людям больше не на чем ездить? Приходится волей-неволей лезть под землю и пытаться выжить.

На выходе одной из дверей в метро всегда написано «выхода нет». Нет выхода. «Бильбо, выходи — затопит!» — орал Гендальф, кончая в норку. А почти ведь затопило. Народу в метро много. Нескончаемый поток людей. Даже днем, когда все ненормальные люди находятся на работе.

В электричках в 12 часов дня людей гораздо меньше, чем утром или вечером, но все равно слишком много, чтобы назвать вагоны метрополитена пустыми.

В одном из вагонов состава оранжевой ветки метро ехал молодой человек. В руках две сумки: одна с ноутбуком, а вторая с вещами. Он должен был попасть на станцию метро Академическая. До этого момента он ехал по зеленой, а еще раньше – по синей ветке. Вначале войти-то он вошел в вагон, но дальше пройти было невозможно – люди стояли как кильки в бочке. Из-за простоя устроенного телефонными террористами оранжевая ветка некоторое время стояла, а сейчас вагоны шли битком. Молодой человек пытался протиснуться, ничего не выходит. Он стал ломиться обратно – тот же вариант.

Тут ему вспомнилось, что в другом городе, в котором он жил до переезда в Москву, у него было правило приличной жизни. Правило такое – он никогда не садился в переполненный транспорт, даже если опаздывал. Ему всю жизнь претило штурмовать маршрутки и ехать в них в селедочно-неудобной позе. А на Москву, что естественно, это правило не распространялось. Нужно-же ездить как-то на работу и с работы. Тем более что он все-таки не очень попадал основной поток рабочих и служащих пользующихся метрополитеном. Приходил на работу рано, а уходил поздно. Таким образом, в основном пассажиропотоке он не оказывался.

А тут снова террористы, будь эти озорники телефонные неладны. Озлобленные люди маршировали в метро отталкивая планету сапогами. А тут он с двумя сумками. Ну и заклинило между дверьми. С одной стороны он с ноутбуком, с другой стороны рука с сумкой, в которой шмотки находились. Дверь была уже закрыта, когда молодой человек понял, что ехать нужно уже без сумки. Тут вариант простой…. То есть, совсем без вариантов. Нужно бросать сумку, а потом возвращаться к ней на электричке, что едет в противоположном направлении, нежели ему нужно.

Вряд ли бы сумку он обнаружил, если бы поступил по варианту, который был без вариантов.

Он держался до последнего и баул с вещами все-таки втянул в вагон. Даже что-то бурчал нечленораздельное. Что-то типа «да что ты будешь делать… епрст…». Удалось вещи не потерять, хотя из-за такого замешательства молодому человеку перед другими пассажирами было немного совестно. Это иногда происходит, когда он делал что-то неуклюже и когда попадал в нелепые ситуации.

Так вот едет он себе дальше. На следующей остановке машинист включает фонограмму, на которой записан развеселый голос глашатой, которая сообщает: «уважаемые пассажиры, побыстрее проходим в вагон, побыстрее выходим из вагона». Что-то похожее. Затем происходит следующее: на последующих остановках в этот вагон и из него входит и выходит минимальное количество людей. Электричка долго стоит на остановках и даже между ними останавливается на некоторое время. Диспетчер, видимо, останавливает поезд по причине некоторых препятствий, которых пассажиры не видят. Молодой человек осматривается, смотрит на лица попутчиков и ему хочется подойти к кнопке связи с машинистом, нажать ее, и вежливо поинтересоваться по громкой связи: «ну, и хули ты меня торопил?».

Вот здесь то и происходит совершенно непонятная вещь, которая впоследствии встрепенет московских правоохранителей.

К злому и измученному молодому человеку протиснулся какой-то мужчина в белой рубахе и с обезоруживающей улыбкой сказал: «А для чего вы сумочку свою на Третьяковской не оставили?». «Для чего ему это?» — подумал молодой человек.

-А ваше какое дело? – нахамил он.

-Бомбу для чего в вагон тянуть? – ничуть не обидевшись сказал мужчина и взглядом показал на сумку с вещами молодого человека. – Я так думаю, что ее лучше выбросить.

-Какие бомбы, мужик? Очнись! – довольно громко сказал молодой человек, понимая, что перед ним стоит сумасшедший и попросту морочит ему голову.

-А те, что у вас в сумочке спрятаны.

-Иди ты в жопу.

-Ну, как знаете. Там бы, на Третьяковской, меньше людей пострадало бы…

-Слышь, мужик, отвали, а?! – вышел из себя молодой человек. – Ты пьяный что-ли?

-Хорошо, хорошо, — сказал мужчина. – Я ухожу.

Он стал протискиваться между пассажирами и вышел на станции, а молодой человек увидел, что он проезжает свою Академическую, и поезд уже тронулся в направлении к Профсоюзной станции. Он со злостью посмотрел через стекло в спину сумасшедшему. Блеснуло белым, и молодой человек увидел крылья, которые мгновенно исчезли.

Почти уже подъезжали к Профсоюзной, когда рванула сумка молодого человека. Восемь человек погибли на месте, двадцать шесть получили ранения различной степени тяжести.

Оказывается, что многие видели те крылья, что привиделись молодому человеку, когда электричка тронулась с места на станции метро Академическая. Это выяснилось позже, когда была организована следственная бригада, работавшая по уголовному делу. Естественно его завели по статье «Терроризм». Искали чеченский след, но не нашли ничего. Дело было списано на Басаева, тем более, что он сам признался, сделав соответствующее заявление на сайте чеченских сепаратистов «Кавказ-центр».

А тот нервный молодой человек, что ехал с взрывоопасной сумкой, выжил, и его долго допрашивали в больнице представители ФСБ и других спецслужб, названия которых не разглашаются.

Самое интересное, что мужчина в белом не пропал. Он стал появляться то на одной, то на другой станции метро. И не бесследно.

Его видели на Курской. Там он прошел в своем белом одеянии и исчез, повернув за угол, как раз в тот момент, когда за ним помчались два милиционера, ориентированные начальством на задержание людей кавказской внешности и мужчин в белых одеждах. А за поворотом подземного перехода эти двое увидели, что никого в белом там нет. Один подумал, что пить ему лучше всего завязать, а другой вызвал экспертизу из транспортной милиции, так как увидел длиннющую полосу на стене, исполненную по законам детективного жанра в красных тонах. Полоса была длинной. Похоже, что кто-то взял большую кисть, которой пол красят, обмакнул в ведро с красной краской и долго вез ею по стене, пока краска не кончилась. Эксперты показали, что это действительно краска, причем самая обыкновенная.

Мужчину в белом видели и на Багратионовской. Из-за него встали поезда. Свидетели рассказывали, что некий человек, взмахнув крылами, полетел низко-низко над рельсами навстречу идущему поезду. Вызвали диспетчера, остановили поезд, связались по рации с машинистом, только все без толку – машинист что-то видел белое, но что это такое определить не смог. Ему показалось, что это лишь голубь. Багратионовская, если кто не знает, находится не под землей, а на ней. Электрички ходят не под толщей тверди, а на свежем московском воздухе, давно загрязненным всеми возможными примесями таблицы Дмитрия Ивановича Менделеева.

Довольно быстро следственная группа, которая занималась терактом на Академической, пришла к выводу, что человек с белыми крыльями и в белой одежде работает не один. Были запущены агенты, которые прочесывали метро. Агентурные группы работали в две смены. Писатель Сергей Лукьяненко был очень рад, когда узнал от своего знакомого журналиста о том, что «Ангела» разыскивают «Ночной Дозор» и «Дневной Дозор». Так условно обозначались сменные группы. Голландец Рембрандт подал бы на Лукьяненко в суд за плагиат. А может быть даже и выиграл судебный процесс над российскими милиционерами, которые и денно и нощно метались по метро в поисках «Ангела».

Следственной группе удалось арестовать нескольких граждан. Одни арестованные оказались причастными к молодежному движению «Идущие вместе». Прослышав о том, что в метро появился довольно странный персонаж, активисты движения придумали акцию – нацепили белые балахоны, наскоро сооруженные из постельного белья и привязали к себе проволочные крылья. Они не успели даже поднять свои транспаранты и флаги, как всей шобле завернули ласты и рассадили в «обезьяннике». Получилось очень даже ничего – сидят эдакие белые, с крыльями, как в курятнике.

Другие арестованные были задержаны по разным причинам и при разных обстоятельствах. Кто-то шел себе на работу, из-за жары надев на себя белые брюки и рубашку, а кто-то был просто сумасшедшим и пытался имитировать поведение «Ангела».

Газетчики, журналисты-телевизионщики, контент-редактора шумели вовсю. Интересная тема обыгрывалась не только в новостийных блоках, но и нашла свое место в авторских расследованиях и породила несколько интернет-сайтов. По большому счету никто не верил в то, что кто-то летает в метро, кто-то производит какие-то действия мистического характера. Просто сказка была увлекательная, вот ее и расписывали как могли. Твердо знали, что Деда Мороза, Иисуса Христа и графа Дракулы не существует, что их образы тиражируются из-за раскрученности бренда, но верили в чудо. Верили в мистическую подоплеку, в фейерверк многогранности Вселенной в том смысле, что «мало ли чего не бывает на свете».

Люди вообще очень охотно молятся при собственных трудностях, хотя продолжают считать набожную соседку дурой, или, по меньшей мере, колдуньей, а исламистов-камикадзе фанатичными идиотами под наркотой. А сказки любят.

Кто-то любит сказки за то, что можно сказать – это сказка, и еще наподдать газете пендаля, отправив ее в мусорное ведро. Кто-то любит слушать сказку, и думать, «ах, как хорошо!», искренне верить, пока слушает, а потом наподдать рассказчику. Кто-то любит сказки за то, что они отвлекают от повседневной жизни.

К ларьку подходит молодой человек. Он торопится. Спрашивает: «Про «Ангела» чё-нибудь новенькое есть?». Продавщица показывает. «Нее…» — говорит молодой человек, — «Это я уже читал. А посмеяться? Ну, «Петрович» какой-нибудь…»

В метро душно. И шумно.

К оконному стеклу прислонилась девушка. Она смотрит на мелькающие станции, будто бы и нет длинных промежутков между ними. Она стоит рядом с выходом, на том месте, где стоят твердолобые бараны, которые не проходят дальше в вагон и мешают входящим и выходящим, хотя сами не собираются выходить. Чаще всего эти люди читают, или смотрят в свои мобильники, набирая sms-ку или устанавливая очередной рекорд в электронной игре. Она смотрит на открывающиеся и закрывающиеся створки двери, прислушивается к объявлению станций. Взгляд ее невесел. Что-то случилось в ее личной жизни.

Как обычно в таких ситуациях жизнь кажется неудавшейся, мелкие неудачи переходят из ощущений качественных в ощущения количественные: из мелких в множественные, из незначительных в хронически повторяющиеся. Кто-то ее обидел, или что-то произошло в ее жизни.

Она выходит из дверей электрички, ступает на мраморную площадку станции. И стоит.

Ее трясет. Она уже не замечает того, что электричка уходит. Ее толкают проходящие мимо граждане. Она стоит, и все вокруг становится в ее глазах пасмурным. В ее глазах предметы теряют свои очертания от навернувшихся слез.

Она видит перед собой человека в белом. Он висит над рельсами, махая крылами. Девушка замечает, что он манит ее к себе. Она шагает к нему…

Час спустя на лентах информационного агентства «Интерфакс» появляется небольшая заметка, которая сообщает об очередном самоубийстве в московском метрополитене.

Читать далее »]]> Молодой мужчина по имени Толик одним весенним днем почти без повода фонтанировал яростью. Шел по улице и злился так, что бледность его лица останавливала на нем взгляды прохожих. В душе его клокотало, в горле стоял комок, а руки хотелось прижать к груди и выть, выть. Он уничтожал в своем сознании миллиарды людей, которые ему сейчас казались врагами. Всполохи ярости, похожие на термоядерные реакции, разрушали адекватное восприятие мира.

Толик страдал гневливостью в детстве. Она появилась в нем как следствие родительской гиперопеки. От чрезмерной заботы о нем родителей юный Толик унаследовал излишнюю тревожность. Толик в детстве лишился возможности самостоятельно преодолевать трудности, мобилизовывать свою энергию в затруднительных ситуациях и все время ждал помощи извне. Когда эта помощь не приходила, Толик злился на всех и вся, стараясь скрыть свою ярость от посторонних глаз. Но у него не очень получалось, от этого он злился еще сильнее.

Мать Толика отличалась истерическими чертами характера, добивалась признания собственных достижений любой ценой. Как средство она использовала самого Толика и ее любовь и забота о нем носили внешний, демонстративный характер, рассчитанный скорее на восхищение окружающих, публичный эффект, чем на реальный учет эмоциональных нужд и возрастных потребностей Толика.

Естественно, легко предположить, что Толик был единственным ребенком в семье и воспитывался без отца. Так и было.

Лежащее в основе гиперопеки стремление матери «привязать» Толика к себе, не отпускать, было мотивировано чувством беспокойства и тревоги, потребность в постоянном присутствии Толика стала своего рода ритуалом, уменьшающим беспокойство матери и, прежде всего, ее чувство одиночества, страха отсутствия признания, лишения поддержки. Поэтому Толик стал таким – завистливым, зависимым, несостоятельным, немного инфантильным, неуверенным в себе, избегающим риска, множащим противоречивые тенденции в формировании собственной личности.

И вот он шел по тротуару и злился.

Час назад Толик случайно встретил своего старого приятеля Санька. Тот стоял у входа в магазин и в нерешительности мялся – входить, не входить. Толик выходил из магазина с подарком для своей девушки. Подарок был красиво упакован в коробку, похожую на коробку из под обуви, но обернутую веселенькой бумагой, на которой переливались глянцевые желтые утята. Из-за утят ощущение того, что коробка похожа на упаковку штиблет, скрадывалось.

-Привет, — сказал Толик. – Давно не виделись, как твои дела?

-Хорошо, — ответил Санек.

Друзья радостно трясли друг другу руки. Они были очень рады встретиться. Особенно радовался Толик.

-Ты где, как, что у тебя нового? – спрашивал Толик.

-Да так… — сказал Санек. По нему было видно, что ничего особенного вроде бы в его жизни не происходит. Так… Рутина какая-то. Заботы, будь они неладны. Санек даже развел руками. – Вот думаю зайти – куплю что-нибудь в подарок девушке своей. Праздник ведь. Да вот…

-Ага, праздник. Ну, давай, давай – рассказывай, что да как… — настаивал Толик.

-Ну… Так себе…

-А ты не грусти, может быть наладится как-нибудь, — сказал сочувственно Толик. – Это-ж такое дело… У меня тоже не очень. Начальство ругается, настроение бывает не к черту. Голова болит. Болею я что-то… Денег нет.

-Да дело не в деньгах…

-А в чем? – насторожился Толик. – Ты грустный какой-то. Чего случилось-то?

Толик и Санек давно знали друг друга. Когда-то они совместно работали менеджерами по продажам в одной из столичных компаний. Занимались оптовыми поставками парфюмерии. Работа была тяжелая, низкооплачиваемая, но иногда даже интересная. Толику было несложно работать, так как он в этом бизнесе был давно, привык к постоянным телефонным звонкам, к недоплате, к мухлеванию начальства относительно премий и заработной платы. Он вполне справлялся со своими обязанностями. А Санек имел вид зрелого неудачника. Не нравилось ему на этом месте ничего. Он иногда жаловался и конфликтовал с сотрудниками. Толик его защищал, но не очень активно и не очень успешно, так как сам втайне отождествлял себя с Саньком. Когда контора успешно развалилась, товарищи стали приятелями, а потом их пути вовсе разошлись. Толик однажды слышал, что Санек стал ди-джеем в клубе рейверов.

Толик хотел спросить об этом Санька, но не решался этого сделать. Как спросить у человека – ты наркотики употребляешь с этими рейверами, транссерами или как? Нужно было обойтись простыми словами, пожалеть, может быть, пошедшего по неверному пути человека. Толик о деньгах, которых у него нет, намеренно сказал, так как боялся, что Санек будет спрашивать у него взаймы.

-Ты знаешь, — говорит Санек. – Жизнь она такая штука…

-Да-а, — сказал с пониманием Толик.

-Я вот тут стою, думаю – заходить в магазин, или не заходить. Ведь если я зайду, то придется совершать какие-то действия, тратиться или растрачиваться как-то. Напрягаться.

-Ты, прям, философ, — сказал Толик. А сам подумал, «точно торчок, не выдалось в жизни ему счастья».

-Ты сейчас работаешь где-нибудь?

-Работаю, – сказал Толик. – А ты?

-Да как сказать…

-Сейчас с этим туго.

-Да уж, — сказал Санек.

Толику вдруг захотелось почувствовать себя уверенным человеком. «Что бы не говорил Санек, все равно денег взаймы не дам. Какой он мне товарищ? Не дам и все тут» — подумал Толик. Он повторил за Саньком – «Да уж…» и стал рассказывать о своей жизни. На Санька как ком накатывалось повествование о деятельности Толика. Последний рассказывал о своих нынешних успехах, о менеджерстве «средней руки». О том, как его назначили на пару ступенек выше. Как он добился уважения начальства, что он сейчас в компании чуть-ли не второе лицо. На самом деле Толика назначили всего лишь начальником отдела, но в разговоре с Саньком его несло. И чем дальше, тем больше. Толик решил изничтожить оппонента своими успехами. В половину из вранья Толик уже сам верил.

-Ты знаешь, — сказал Толик после бравады, – я могу тебе признаться – вначале я тебе соврал немного. Увидел тебя и думаю – у человека не очень все хорошо по жизни, поэтому не буду рассказывать всего, чего добился, пока не виделись. Честно скажу – почему-то стыдно стало. Решил сказать, что и денег нет и вообще все плохо… А потом решил рассказать все как есть.

Санек кивал молча.

-А так… Все неплохо получается в принципе. Ты-то как? Ну чего молчишь? Ты работаешь?

-Нет.

-Как же живешь?

-Да тоже нормально… Я решил вот это здание, — Санек указал на магазин, — купить. У меня сеть ресторанов по городу. «Е…-П…» называется.

Толик опешил.

-Ты извини, я тоже не очень хотел рассказывать. Ты спрашиваешь – я работаю? Ну, а как я отвечу, что работаю? Я владелец ресторанов – я ими живу. Вот стою и думаю – заходить в этот магазин, или не заходить. Это новые заботы, новые дела. А мне не хочется. Договорились уже с властями, что я покупаю это зда…

Санек не успел договорить. Ему в лицо полетела коробка из под обуви, которая отсвечивала глянцем желтых утят. Два охранника ринулись было, но Санек жестом остановил их.

А Толик убежал.

И вот теперь он шел по улице и ненавидел всех. За вранье, за хамство, за то, что все так…

Читать далее »]]> Утром, как всегда очень не хотелось открывать глаза, заныривалось все глубже и выныривалось все чаще и мучительней. Со скоростью обратно противоположной титаническому усилию закрыться и защититься ускользающими всполохами сна неведомая сила вновь и вновь выносила к ненавистным утренним звукам. Кажется, болело ухо, и затекла рука. Проверять это не хотелось. Тем не менее, кувалду, в которую превратилась правая верхняя конечность, пришлось вытащить из под подушки и перевернуться на другой бок. Восток резанул утренними лучами.

Чуть приоткрыв глаза Баранов удостоверился, что сверкающий скальпель восхода предвещает день холодный, но излишне солнечный. Чуть позже, почти полностью проснувшись, Баранов увидел белые равнины, которые издалека казались идеально плоскими и безлюдными. Ему нравилось лежать возле окна. Но иногда ночью, когда в него бился ветер, Баранов замерзал. Он попытался вспомнить, что снилось ему этой ночью, но вместо четко нарисованной картины сна, на весьма потертом столе его памяти оказались лишь жалкие обрывки набросков и аномалии смятых газетных листков.

Нужно было просыпаться и попить горячей настойки из трав. Настойку всегда приносили по утрам, еще до того, как Баранов просыпался. Для него было загадкой — кто из обслуживающего персонала ставил дымящийся напиток ему на тумбочку. Практиканты всегда были разными, а контингент врачей, лиц со средне специальным образованием и уборщиц — постоянным. Хотя иногда кто-либо из врачей в палату не заходил. То ли выходным был, то ли задерживался где-то. Во всяком случае, никто Баранова настойкой, что с паром пьяно шаталась в кружке, не пичкал. Он сам ее пил, так как она, казалось, бодрила.

Вчера, находящимся в палате больным, было объявлено, что половину из них переводят на стационарное лечение. Карантин закончен и поэтому коллектив больницы «рад сообщить, что часть из вас скоро увидят своих родных и близких». Выписка и назначение более интенсивного лечения будет производиться в три этапа: общее обследование для лиц, чьи списки уже составлены, чьи истории болезни лежат на рассмотрении главврача, перевод части больных в отделение интенсивной терапии и, наконец, общий обход для остающихся в данном отделении. Начало увертюры было назначено на середину дня, как раз на самую тусклую середину, когда Баранов мучался бессонницей и скукой, от того, что в палате храпели, тихо посапывали и присвистывали после обеда.

Праздновать выписку сразу стали два крепких старика, которые лежали от Баранова довольно далеко. Один из стариков достал большую бутыль самогона, зашкереную еще со времен его — дедового дня рождения, и присланую ему дражайшими родственниками, которые таким образом ярко почитали любовь главы семейства к крепким напиткам. Странно, но деды явно где-то раздобыли сведения о том, что именно их отправят в плавание по Большой жизни с непременным посещением заведения обзываемыми поликлиниками. Другой дед, крякая по-стариковски после первой выпитой, ласково называл поликлиники «больничками», видимо не отойдя от инфантильного детства, которое как раз и ознаменовывается light-сексуально настроенной одноименной игрой.

Баранов подумал, что молодцеватые старички навряд-ли попадут в колонну идущих на выписку. Спиртное не очень поощрялось… Да еще это обследование, которое неизбежно выявит многоуровневый народный перегар… Хотя, даже врачи иногда из под полы наливали разбавленный спирт некоторым из больных в этой палате. Это происходило по праздникам, которые объявлялись врачами довольно часто и бессистемно. То у кого-то день рожденья, то в больнице кто-то от кого-то родился. Баранов не понимал праздников и даже как-то боялся их. Ему все казалось, что праздники отчитывают какое-то время, но понять какое время было невозможно. Календаря как такового в больнице не имелось. Баранов это знал. Лежал он довольно давно.

Вот и сегодня проснувшись Баранов попытался подсчитать сколько он находится в этой палате и хотя-бы примерно какое сегодня число. Как он сюда попал он не помнил. Долго был в бреду, его температура то подскакивала, то снижалась – его то знобило, то вгоняло в жар. Потом, когда очнулся, долго не мог понять где он и что же такое с ним произошло. Пытался спросить — никто ему толком ничего не говорил. Он бросил сие бестолковое занятие и примирился, за что и получил два бестолковых письма от жены. Послания с ошибками ему принесла толстая тетка-санитарка, которая разносила еду. Подошла и положила письма на тумбочку коротко бросив – «От жены. Навестить обещала». Потом пришли врачи все объяснил Баранову. Тот был рад, что после своего гриппа попал именно в эту палату.

В палате задвигались просыпающиеся страдальцы и страдалицы. На соседней с Барановым койке. Повернулась бессловесная старушка. Она почти совсем никогда не разговаривала, сколько ее помнил Баранов. Ее переместили к нему из дальнего угла большой палаты. Объяснили, что рядом с ним другая бабушка померла.

-Вась-Ильч! Живой что-ль? – это как обычно приветствовал своего соседа – добропорядочного седовласого мужчину Василия Ильича, довольно молодой парень. Парня звали Леней.

-Чего-ж ты так орешь то?

-А я разве ору? Это я так тебя приветствую.

-Ну привет-привет.

-А ты чего какой? Тебе сон плохой приснился? Мне вот сегодня сон привиделся…

-Знаю я твои сны — махнул рукой Василий Ильич – Опять про женщин, да еще что ни будь пакостное.

-Это у тебя пакостное, по возрасту лет. А вот мне по рангу положено снится снам романтическим и сексуальным. Но сегодня все не то.

-Это ты так затянул, чтобы в туалет первым прошмыгнуть? – спросила симпатичная, по мнению Баранова, дама средних лет, лежащая напротив Лени.

-Лариса, – Леня общался с женщиной исключительно на «ты», несмотря на частые нравоучения со стороны Василия Ильича – ты вот знаешь, туалеты у нас исключительно раздельные. Чего это мне зубы заговаривать тебе, если ты и так здорово проспала свое утреннее счастье? А?

Баранову разговор показался совсем не интересным. Он прислушался к нарастающему шуму голосов. Палата казалась необъятной. Когда более половины больных в ней затевали переговоры, тогда казалось, что гудит потревоженный неисправный водопровод. К этому шуму можно привыкнуть со временем, если ты маразматик лечившийся кокаином от алкоголизма. Приятная тишина наступала тогда, когда включали общий телевизор. Тогда Баранов забывал где он и вполне реально ощущал то, что происходило на экране. У многих телевизоры имелись портативные и ходили они по рукам от человека к человеку, но они мало чем помогали. Народу хотелось общаться.

Иногда заводили интересные темы. Баранов тоже иногда активно участвовал в них, но не часто. Он все чаще играл в «дурака» с соседом. Играли на стаканы горячей подсоленной воды. Их выпивать было противно. Бабка, что почти безмолвно лежала рядом, про их игру однажды сварливо сподобилась сказать — «лопните» и проскрипела своей койкой показывая игрокам тыл. А они все равно играли, разговаривали тихо, рассказывали друг другу байки, посмеивались над старыми анекдотами и пили подсоленную воду. Соседа звали Константин Георгиевич.

-Не-ет! Ты тут, тетка, не права! Это что тут за матриархат такой? – это вопил Леня, со свойственной молодым темпераментным мужчинам активностью и сарказмом, которые, по замыслу начавшего спор, должны привести к играм в слова и к победе правды над женской поверхностостью. В лучшем случае – просто над поверхностью.

Василий Ильич принялся слабо пресекать попытки Лени ступенчато разводить дикую в стенах больницы философию, которая заключалась в невозможности присутствия женского недостатка — употребления протеста против того, что Ленька прилюдно и нахально открыто выказывал свой интерес к порнографическому журналу. Началась перебранка.

-А в прошлой жизни я тоже мог быть женщиной, и что? – возмущался Ленька. – Мне ведь может быть тоже для эстетического восприятия действительности нужно, чтобы общий телевизор работал часов пять каждый день и только на канале «Муз-ТВ»! Здесь же так не делают.

-Ленька, прекрати с утра свару затевать! – сказал Василий Ильич. – Лариса права. Ну что тебе стоит примириться с просьбой женщины? Мне вот тоже не особо приятно, когда ты вот так показываешь все это непотребство.

-Вась-Ильч, так зачем в урну фигачить? Ну не понравилось. Ну сказала, а и все!… Чего лезть-то со своими порядками в чужой монастырь.

-Так тебе же и раньше говорила я – обиженно встряла Лариса.

-Ну, говорила. Ну еще бы раз сказала. А так… Вот я, мол, женщина и все тут.

-Леньк, — обратился к эротоману молодой человек с веселым лицом, который лежал на спине и, закинув руки за голову, смотрел в потолок – А, Леньк!

-Чего?

-А где ты видел, что в монастырях порножурналы держат?

-В каких монастырях?

-Ну, в которые со своим уставом не ходят.

Леня насупился, но не сдавался. Он хотел было что-то сказать, но тут снова Лариса подлила масла в огонь – «Да и прошлой жизни не существует. Вот был бы ты женщиной, то со мной спорить не стал-бы. А так, какой прок кем ты был в прошлой жизни?»

-А я и делаю что могу или что хочу. Вот я и не помню про свою прошлую жизнь ни черта. Оставила бы ты, Лариса, эти попытки все время на меня окружающих натравливать и нравоучения наводить. Вот привязалась!

Баранов перестал слушать пререкания, которые производились еще с полчаса. Он пошел в туалет и уже почти забыл про инцидент, как вдруг ни с того ни с сего вернувшись услышал, как одна из женщин разговаривала с Ленчиком. Она сидела рядом с ним, на его кровати. Разговаривали они довольно тихо, но Баранов все прекрасно слышал. Ему стало интересно. Судя по тому, что говорила женщина – она была уникальной особой:

«Знаешь, Леня… У меня нет никаких предубеждений относительно жизни, но я все-таки довольно болезненно отношусь к тем словам, что затрагивают темы – табу. Их вроде-би и не принято обсуждать, они, как бомбы замедленного действия. Но и замалчивать их нельзя. Здесь всем уже все зигзагообразно в этой палате, наверное и мне тоже. Вроде бы и не сказали ничего сегодня, но что-то так сказать захотелось… Люди верят в то, во что им бы хотелось верить, они для себя ставят такие рамки, которые не несут для них никакой опасности. То есть они сами загоняют себя в такие рамки. Ограничения для них тот же эгоизм, та же всезащищающая шкура. Я глубоко религиозный человек и видимо для меня тоже есть… ограничения. Сегодня я вдруг пришла к мысли, что мои ограничения тоже – шкура. Только не твоя собственная, а обещанная мне за весьма ощутимую плату — преданность. Я не отказываюсь от них – ни от шкуры, не от наемного труда – преданности. Я лишь сетую за то, чтобы ты соблюдал некоторые условия, пока мы здесь существуем.

Послушай, соображения нравственности и некой общепринятой культуры – это не роскошь, это некие костыли, которые нужны нам, пока мы не станем на обе ноги. Тебе эти ограничения и костыли не нужны, но пока мы здесь сделай хотя бы вид, что и ты в

какой-то мере ограничен. Иначе, похоже на то, как развесёлый молодец пляшет среди увечных».

Дама говорила долго, а Ленька все это время молчал. Он хоть и выглядел заинтересованным, но оглядывался вокруг в надежде не углядеть другого слушателя. А слушателей было как минимум двое. Баранов подумал, что женщина действительно съехала с катушек, а Василий Ильич оторвался от книги, которую до этого вроде бы читал, повернулся к доселе вещавшей и сказал: «Ницше начиталась?». Потом добавил задумчиво: «Это вы, милочка, зря все говорили. Леньке не докажешь ничего. Ему я часто говорю просто и не замысловато, как вот вы здесь все по полкам расписали. Он парень хороший – поймет и простыми словами. То что вы говорили в основном не про общество и его уклад. А про… э-ээ – веру. А ведь про религии да про верования у нас давно тема эта не запретная.»

Баранову вдруг стало грустно. Он представил себе только три места, где люди, да вот хоть бы такие как Ленька, могут спокойно помолиться. Ну или хотя бы понять о чем речь. Три места: поле боя, церковь и больница. Два последних – созданные человеком строения. Первое – созданная человеком ситуация. А ведь поле боя – это не только военные действия. Поле боя это и пьяная драка, это и смертоносный вирус, это и летательная машина – самолет, и хлипкая лачуга, которая трещит под напором стихии, да и нелюбовь любимой женщины, которая кажется концом света. Человек слаб. Ему нужна вера, она может не спасти, но пожалеть его в трудной ситуации. Покачать на руках прозревающей, но еще такой слепой веры, после которой тонкость чувства и живость эмоций неизлечимы. Баранов загрустил.

-Василий Ильич, а я думаю, что вы вот, когда тут мы разговаривали, сильно лицемерили прикрываясь собственной книжкой – сказал серьезно Леня.

-Конечно лицемерил. Я боялся, что…

-Вера Леонидовна – милостиво подсказала дама, мгновенно поняв на чем спотыкнулся ВасьИльич. Она улыбнулась, а тайно подглядывающий за беседующими Баранов отметил, что улыбка у женщины очень добрая. Такая же как и у его жены.

-Спасибо. Василий Ильич меня зовут.

-А я знаю. Леонид часто громко зовет вас через коридор.

-Так вот, я боялся что вы, Вера Леонидовна, прерветесь на полуслове, а мне интересно было послушать.

-Так зачем-же говорить, что Мне все зря сказано? Мне интересно послушать позицию мудрого человека. Ведь Вера Леонидовна не показала себя как Лариска. Ну лежу рассматриваю… Да ну и что? Ну, захотел чтобы Лариска понервировалась. Что с того? – сказал Леня.

-Я не поняла, а что…? Мы опять начинаем? – сказала Лариса, которая до того как встрепенуться, услышав свое имя, занималась утренним макияжем. По привычке она и в больнице очень долго приводила себя в порядок делая какие-то пассы над баночками с «боевой» раскраской. – О чем речь, граждане?

-О том, что ты балда, и мне это сказать нельзя от того, что есть ограничения в морали, а о ней как и о вере в бога, рассуждать нельзя, потому как эта тема – табу. – сказал Леня.

-Леньк, а, Леньк, ты сейчас сам по балде получишь от распрекрасной Ларисы – сказал парень с веселым лицом.

-Ты чего какой сегодня задиристый? Может хватит, а? – Лариса продолжала смотреться в маленькое зеркальце.

-Да-к серьезно, тебе говорят, эту тему обсуждаем. – сказал Леня.

-Ты в бога поверил?

-Не… я в бога верю только когда на укол иду. Я поверил, что ты балда.

-Во-во. Допрыгаешься ты сегодня Ленька — сказал парень с веселым лицом.

Лариса промолчала, а Вера Леонидовна спросила: «А вы верите в бога, Лариса?». Та оторвалась от своих занятий и простодушно ответила: «Нет. Я завидую верующим».

-А в чем вы им завидуете? – после этого вопроса Лариса задумалась.

-Наверное, я завидую, потому что иногда даже хочется быть верующим. Есть что-то такое, что выше тебя, что дает и надежду, и перспективу, и… вообще. Вера это хорошо.

-Мы тут разговаривали как раз про правила, которые дисциплинируют, дают нам истины добра и зла, но и заставляют себя чувствовать несвободно. Вы-то что про это думаете?

-Если это из-за Леньки, то вы зря это все. Правила есть. Если бы их не было, то и не было бы ничего. Но вера… Это ведь только верить нужно, вот и все. А если Бога нет, то все позволено и все мы сгнием в сырой земле.

-Точно, Лариса. Вера просто не может быть табу. Табу- есть правила, которые эта вера подразумевает. Стойте! Я запутался! – сказал Василий Ильич. – Погодите, может быть просто некоторые из правил существуют, о которых говорить нельзя и они задевают чувства других. Мы о том?

-Василий Ильич, мы как раз о том. Очень жаль, что вас я запутала. – сказала Вера Леонидовна, а Ленька сидел тихо. Теперь он занимался тем, что одной рукой крутил стакан на тумбочке. – Хотя, нам не все позволено, иногда мы в ответе перед своей совестью. Бог нас ей наделил. А веруя мы становимся сильнее и понимаем лучше процессы, которые вокруг нас. Каждый во что верит, то и разумеет.

-Вот тут вы правы. Аксиомы, которые нам в мозги втёрли в первом классе на уроках математики — наглядное тому подтверждение. Не говоря уж о разнообразных крупных и мелких ваших личных табу. – сказал Василий Ильич.

-А вот количество этих самых табу, получается, у всех разное? – спросила Лариса.

-Ну, где-то так, Лариса – сказал Василий Ильич – Совесть, по моим наблюдениям, тоже очень эластичная материя. И договориться с ней можно практически обо всем — было бы желание.

Об этом Баранов знал довольно четко. Однажды он сам себя обманул, когда была гроза, и он не успел на поезд, который шел на похороны своего дяди. Он убедил себя в том, что простудился еще до того, как нужно было выходить из дома. Он так и не поехал на похороны и не жалел об этом. Он договорился со своей совестью. Он знал про себя, что опоздание было лишь симуляцией. Хотя, он так бы и не узнал про то, что…

-И вот мне в голову пришла еще такая мысль… — продолжал говорить Василий Ильич, — А ведь у человека всегда будут существовать дыры в области еще непознанного. Эти самые дыры могут быть «заполнены» только верой. Скажем, моё личное познание в области астрономии равно нулю, я могу только поверить или не поверить в написанное в давно прочитанном учебнике. Это я лишь про себя говорю, а ведь на уровне человечества — пустоты тоже заполняются верой. Верой в существование ли инопланетян ли, в бога ли, в технический прогресс — дело вкуса во что верить.

-Вот тут вы не правы – сказал молодой человек в очках еще не участвовавший в дискуссии – Дыр в нашем познании всегда будет много. Но заполнять их суррогатом не обязательно. Вы докажете мне, что бог есть и я в него поверю, вы докажете, что его нет и тогда я соглашусь верить в обратное. Чего не живется спокойно? Вы философствуете тут почем зря, а между тем, на доказанных теоремах возводятся открытия, которыми вы все пользуетесь. А вы все бормочете. Не проще всего заткнуть эти дыры любыми протянутыми тряпочками? Искать ответы, гораздо интересней, чем довольствоваться готовым изделием — полуфабрикатом.

-Вот те на! После выпуска книги «Чудо голодания» Поль Брэгг приступил к написанию трилогии «Радость плоскостопия», «Восторг педикулеза» и «Счастье слабоумия». Вся жизнь поиск! – сказал человек с веселым лицом.

-Это вы о чем? – спросил очкарик.

-Это я про поиск, который может завести в дали. И если поиск не верен, то и результат… Жизнь-зебра: черное-белое, черное-белое… жопа.

-Не хамите.

-А вы сами не хамите. – сказал Леня. – Вы веру в бога полуфабрикатом называете.

-Правильно, Леньк. – поддержал соседа Василий Ильич. — Блаженны нищие духом, как известно. Этот молодой человек больше всего боится именно этого варианта — как же так, как я могу поверить в то, что я, такой умный, пришпоренный и подстегнутый научными доводами и изысканиями, и не понимаю, зачем людям верить? Тем самым он и впадает в весьма распространенный грех гордыни. Остается только пожалеть его, такого умного.

-Ты сам много умничаешь, старичок. Тебе лучше дураком быть и во всякую чушь верить, да вот тут сидеть и разглагольствовать?

-Дурак — это ярлык. А ум — понятие весьма неопределённое. — сказал Василий Ильич. – Не я это придумал.

-А мне кажется, что я с вами, молодой человек в очках, почти согласна. – сказала Вера Леонидовна – Все еще нужно проверить… А идея о Господе — не самая тупая гипотеза. Уж простите, что я вашими же словами…

-Да-к ведь, то же самое твердили последовательницы Белого братства и толпы прочих сектантов. Вы сами их не раз встречали на улицах. И тогда все с ног на голову – не прав, что воспринимаешь идею о Господе — грех гордыни. Доказывайте что хотите. – нажив себе неприятелей, молодой человек завалился на свою кровать, и нервно заткнув уши черными наушниками, включил плеер.

-Да-а – протянул Василий Ильич, — Пожалуй, молодой человек думает, что для того, чтобы иметь собственное видение мира совершенно обязательно чужое видение пытаться выставить убогим и увечным.

-Он просто почувствовал в ваших словах агрессивный тон, поэтому удалился. – сказала Вера Леонидовна.

-Обиделся. А за что, спрашивается? Известно ведь, бессмысленно рассуждать о вере. Хотя, чего я, действительно, с ним препираться стал? Ладно… Нечего было на рожон лезть.

-Может не нужно обсуждать человека, пока он не слышит? – сказала, приподнявшись на локтях, Лариса.

-Я все слышу! – отозвался неожиданно громко молодой человек в очках.

-С чем все тебя и поздравляют – крикнул ему Леня.

-Вера Леонидовна, а вас ведь тоже Верой зовут… Это настоящее имя?… Я имею в виду – вы с ним родились и после того, как стали верующей, вы имя не меняли? – спросила Лариса

-Нет. Не меняла.

Вера Леонидовна встала и направилась к своей кровати. Все остальные принялись за свои дела. В это время санитары и практиканты разносили завтрак. Кормили в больнице хорошо, но иногда у Баранова возникало ощущение, что у врачей что-то замыкало в голове, так как на завтрак выдавалось совсем не то, что положено на завтрак. То есть иногда утром приносили обеденный рацион, а на обед приносили что-то десертное, не соответствующее представлениям о плотном подкреплении жизненных сил. Сегодня был обычный завтрак. Обширная зала палаты наполнилась запахом еды. В большом помещении находился прибор напоминающий кондиционер, который мог запросто очищать воздух от запахов. То есть, после обеда-завтрака-ужина в палате не оставалось никаких следов совковой столовой принадлежащей рабочему классу трудящихся на заводе Чернореченскому металлургическому комбинату имени Кого ни Будь. В больнице было прилично. Главное, что за неряхами тут тоже пристально следил штат уборщиц непременно в синих халатах с оживлением, похожим на фанатизм, драивших полы все теми-же неизменными половыми тряпками.

Один недостаток – помещение палаты было давно не ремонтировано. Баранов заметил, что в туалете не так давно делали косметический ремонт, а вот у стен палаты отваливалась краска, на потолке от сырости были желтые разводы. И прорехи отвалившейся краски и разводы на старой побелке представляли собой высокохудожественный орнамент, который освещался почти всегда горящим светом. Если свет долго не отключали, спать он не мешал. Он был приятный глазу и с каким-то розоватым оттенком.

Баранов снова стал смотреть в окно и ждать когда ему принесут порцию. Константин Георгиевич брился.

-Кость – позвал его Баранов

-Угу

-Можно тебе один вопрос задать?

-Валяй.

-Не совсем обычный вопрос… Ты в бога веришь?

Константин Георгиевич посмотрел на Баранова заинтересованно. Подумав, ничего не сказал относительно странности вопроса.

-Каждый из нас верит во что-то. Да и каждый по своему.

-Я тут разговор слышал… Вон, видишь того мужика, который сейчас часы заводит? Седовласый такой. Ага, вот этот. Он, как я понял, считает, что верить нужно беззаветно и… Ну… Так чтобы не задумываясь. Верить и все. Тогда все получится. Непонятно говорил.

-Он, в общем-то, прав. Если задумываться, то вопросы возникают.

-Странно, что он вообще об этом говорил.

-Да ничего особенно странного здесь нет. Человек, если он нормальный человек, должен задумываться о боге. У каждого из нас есть моменты, когда мы если не верим, то хотя бы задумываемся о том как и зачем мы живем.

-Ты стал говорить как он.

-Я не слышал что он говорил.

Раздача достигла коек Баранова и Константина Георгиевича. Им поставили на тумбочки тарелки с едой. Баранова все мучил один вопрос. Приступив к еде он его задал: «Кость, а ведь наверно любить всех тяжело? Я имею в виду, что божьих людей, всегда описывают любящими всех».

-Раз пошла такая пьянка… Я не считаю, что любить всех тяжело. Любить всех легко, если себя любишь… А вот одного кого-то любить очень тяжело.

-Это как это?

-Ну как… Находится постоянно в контакте с одним и тем-же человеком забываешь о любви. Человек становится либо мебелью, либо раздражителем. Любви не ощущаешь, радость теряется…

-Ты мудрый человек. Ты думаешь нас сегодня выпишут?

-А ты думаешь, что нас стоит здесь держать?

-Не понял.

Константин Георгиевич посмотрел на Баранова взглядом, который можно было бы назвать… В общем, он посмотрел на Баранова не как обычно.

-Да, брат. А я думал, что ты все давно понял.

-Что я должен понять?

-Как «что»? Зря, что-ли ты про бога, да про веру, да про любовь разговор затеял? Он, этот разговор, тебя не заинтересовал бы, если бы ты ничего не понял.

Баранов начал злиться на соседа.

-Слушай, вот тетка. Вон та. Да не эта. Вон, которая стоит с сестрой разговаривает чего-то. Так вот она как раз и начала про всякие такие материи разговоры вести. Она, как раз, и сказала, что эти все темы-табу. Вот и ты сейчас про понятия мне задвигаешь. Слушай, Кость, все вокруг загадками говорят. Как будто я пропустил чего-то. Если я чего-то не понимаю то объясни. Чего зря таращиться как на идиота. Я так понимаю – есть бог или нет, хочешь верь, а хочешь и не верь. И все тут.

Константин Георгиевич задумался и почти обиделся.

-Слуш, — сказал он – Ты только не обижайся. Я не правильно себя повел. Закроем тему?

-Закроем.

Некоторое время соседи по койкам сидели молча и жевали свой завтрак.

-Ты, милок, зря разозлился – У Баранова глаза полезли на лоб. С ним заговорила бабушка, которая всегда была молчаливой. Она молчала даже в тех случаях когда к ней обращались. Баранов заметил, что она никогда не заговаривала сама. Почти никогда. – Ты сам подумай, ну чего с человеком о сокровенном говорить? Это чувствовать нужно. Не любить, не говорить, а чувствовать. Таперича ты понял? Никто тебя не будет любить, тебе просто жить надобно. Любить может пастырь наш.

Бабка воздела крючковатый палец в художественные разводы потолка. Константин Георгиевич посмотрел на бабку тем-же взглядом, каким смотрел на Баранова некоторое время назад. Он сказал: «Пастух, не любит, а просто заботится о производительных силах. Как водитель, аккуратно меняющий масло в своей машине — просто бережлив».

Последние слова Константин Георгиевич произнес как-то жалобно. И вдруг он заплакал. Сегодня была выписка. Константина Георгиевича отправляли на интенсивное лечение.

Баранов в третий раз за сегодняшний день посмотрел в окно. Ему что-то мешало смотреть на заснеженную равнину. Как будто попала соринка в глаз. Соринка не исчезла даже когда он потер веки. Он абсолютно явственно почувствовал знание того, что его сегодня выписывают. Он вспомнил, что когда-то он договорился со своей совестью. Он знал про себя, что давнее опоздание было лишь симуляцией. Хотя, если бы не сегодняшний день и не выписка, то он так бы и не узнал про то, что выйдя тогда из дома он действительно простудился бы и умер. А сегодня Баранова заботило лишь то, что увиденная им ограда его могилы давно не крашена, и то, что блаженны нищие духом, и то, что на его могилу давно никто не приходил. Как и ко многим здешним обитателям.

Над кладбищем вставало холодное зимнее солнце.

Читать далее »]]> -…я вообще, бля, не понимаю, что можно тут говорить. Не люблю я, когда о России говорят. Дескать, в кризисе мы, в постоянном кризисе. Да, бля, этот кризис вообще никогда не кончится. И что тут из пустого в порожнее гонять?

Мишка Шуйский перестал нагружать мусор в телегу, поставил лопату и оперся на черенок. Холод превращал его дыхание в пар.

-Да, нечего сказать – не говори. Согласен. – Федор продолжал работать.

-Беру газету. Вижу – журналист, типа, бля, Чехова, пишет «январь 2006 года снова показал небывалый рост цен на жилую недвижимость в Москве – 4,4%, а по отдельным категориям – почти 9%. Средняя цена квадратного метра в столице превысила $2700. Даже в самой дешевой панельной «хрущевке» метр площади стоит не меньше $2139». Перелистываю газету, а там про то, как РАО реорганизуется, сколько бабок нефтяники заработали и газовики дерутся с Украиной. И во-от такой охуенный материал про то, что мы все в кризисе. А на последней странице, понятно, ебенмать, про наши неуспешные успехи в спорте. Ты мне скажи, на хер мне это все нужно? Федь, брось работу, давай покурим.

-Давай.

Мусорщики закурили.

-Ты сбрось эту дымовую эмоциональную завесу, тогда все факты обнажатся, как камни при отливе, и будет картина ясна, — сказал Федор задумчиво.

-Федь, а как я могу сбросить эмоциональную завесу, как ты говоришь. Ведь я здесь живу, а не в другом месте. Мне метафизика эта на хер не нужна, и диалектика тоже.

-Хм… Успеха в познании мира, как мне кажется, можно добиться и с помощью диалектики и метафизики.

-Валяй.

-Изволь. То, чего ты достиг, уже описал Кант. Ты овладел способом разрушения иллюзий человеческого разума, который, стремясь к цельному и абсолютному знанию, неминуемо запутывается в противоречиях. Так?

-Ну, так. Ты мне пример дай.

-Погоди. Тебе необходимо для познания мира знать первопричину?

-Естественно.

-Но чего ты удивляешься, ведь известна проблема редукционизма. Этот методологический принцип не работает в данной ситуации. Сложные явления здесь не могут быть полностью объяснены на основе законов, свойственных более простым.

-Ну-ка, ну-ка…

-Ну, если ты, предположим, хочешь объяснить, почему дорожает жилье, с помощью биологических явлений, которые в социуме, безусловно, присутствуют, то ты придешь ни к чему.

-Почему?

-Не рифмуй. Потому, что социальные проблемы могут иметь еще и макроэкономические причины…

-Которые, в свою очередь, тоже исходят из биологических. Демагог.

-Ну да…

-Вот тебе и муда.

-Ты будешь микрометром забивать гвоздь?

-Нет, но я способен с его помощью этот гвоздь забить.

-Вот тут-то и возникает обоснованная редукция. Типа планетарной модели атома.

-С помощью редукционизма, — сказал Шуйский, — можно объяснить, почему дорожает жилье, опираясь на биологическую модель. А если понять первопричину, значит можно повлиять на процесс глобальный.

-По-твоему, если ты знаешь, где лежит камень, подвинув который можно разрушить гору, то ты ее, конечно, разрушишь не мучаясь потом угрызениями совести?

-Да. Я даже уверен в том, что удешевить жилье можно даже пуком в определенном месте и в определенное время.

-…И с определенной громкостью. Пернув, ты повлияешь на глобальные процессы?

-Да, я повлияю.

-Миш, а что тебе мешает повлиять на глобальные процессы более цивилизованным способом?

-А я ни хера не понимаю, как это возможно. У меня нет денег, чтобы купить в Москве жилье, у меня нет сил драться с государством и даже с отдельными его кирпичами. Мне не хватает знания, чтобы влиять на макроэкономические факторы, остается только одно. Вернее два.

-Ну?

-Украсть или найти, где пернуть. Первое – я не умею, но могу, второе – проделаю с удовольствием.

-Риторика.

-Зато обоснованная.

-Можешь привести примеры доказывающие, что твой пук истина?

-А можешь привести обратные примеры?

-Могу. Что изменится если я сейчас дерну?

-Что-нибудь изменится, но ведь ты еще не нашел тот камень, который нужно сдвинуть. Дергай, не дергай – гора, как стояла, так и будет стоять, хоть экскаватором загребай.

-Но ведь экскаватор может свернуть гору.

-А эта как та задача про микрометр и гвоздь. Можешь экскаватором грести, но у меня к этому нет сил, но возможность есть.

-На парадокс опять наткнулись.

-И не говори.

Читать далее »]]>

Люди в чёрных рубашках появились перед самым католическим Рождеством, когда Америка испытывала на себе очередной магазинный зуд и чесалась, чесалась, чесалась. В это время в России был совершен государственный переворот. В один день пришли люди, просто выбросили из кресел чиновников, военных и полицейских начальников, а также всех ключевых госпредприятий и корпораций и все. В самом деле – раз, – и все. Несколько человек погибло, но по дурости или спьяну, и переворот свершился так аккуратно, с таким изумительным изяществом, с каким не проходил еще ни один захват власти не только в России, но и во всем человеческом мире. Это было странно, учитывая революционность страны и русские бунты, полные крови, буйства и социальных извращений. И вот теперь никто не знал, что же это за люди и почему пришли.

Нервная Америка затряслась мелкой дрожью: раздраженно, нетерпеливо и злоязычно. Но не успела. Госаппарат сломался от мгновенного – переворота не ожидал никто. Вообще. Потому что до этого момента был подготовлен чёткий тысячеходовый план подчинения России, удержания Китая и мирового господства. Все это разрабатывалось тщательнее, чем возможно предположить: господа инженеры человеческих душ вместе с господами физиками политических конструкций и господами мускульных военных операций объединились в международный профсоюз, чтобы философия глобального человечества победила философию культурной локации. В итоге, вся Америка, а за ней и весь мир работал на эту не лишенную этических изъянов идею. Весь мир был опутан нервными окончаниями, чтобы почувствовать хоть малейшее колебание не только массового сознания, но и отдельных личностей, способных управлять группами до десяти человек. И внезапный переворот в России поверг в шок этот тонкий и сверхмощный, сверхчувствительный, сверхделикатный и прочее, прочее, прочее – сверх, сверх, сверх. Случилось невозможное. Можно сравнить это с тем нереальным случаем, если бы люди в один момент проснулись и обнаружили, что базовые принципы бытия поменялись местами – зло стало добром, а добро злом.

В России все нарушилось вопреки всем возможным законам – раз, и revolution.

Откуда появились люди – совершенно непонятно. Шпионы передавали какую-то дикость, а молва путалась в показаниях. Звонки в Россию, техника слежения, хитромудрые уловки разведки не дали ничего, что можно было бы проанализировать. Картинка сохранилась прежней: пришли люди в черных рубашках, взяли власть. В остальном – ничего не поменялось. Америка и весь мир ждали вестей.

В эфире телеканала «Вести» появилось спокойное лицо диктатора в черной рубашке. Он представился. Зовут, дескать, его Хлебников Ульян Илларионович, вам он будет теперь отец, царь и державный покровитель. Остальному миру, дескать, бояться нечего, потому что он, Ульян Илларионович, сейчас все объяснит.

- Значить, эта… Я не стану, так скать, долго мусолить. Я человек, скать, дела. Кого надо, у нас тут вышла неприятность – мы вот шли, шли… Все не туда. Воры все! Обобрать хотят народ как липку, интеллигенцию из себя построить… Мы интеллигенцию свою, етить, знаем сами! Вот у меня учитель был… Он интеллигент. Мы вот такую нашу интеллигенцию защищать будем… Я эта… Извините, говорить не умею, но народ в общем, это, считай, – я. Социализма не будет, капитализма не будет. Кто что наворовал – ему оставим, но жить отныне будем по совести. Это наш, так сказать, девиз и наша эта … Как ее называют… Наша эта главная Российская дорога. Наш особый, так сказать, российский путь. Да здравствует святая Русь и эта…

И «эта» долго продолжалось. Эта было обращение к народу. Хитрые и все-таки умные (на этот раз совсем без насмешки – умные, потому как ситуация критическая, потому как надо понять положение, ибо «спасаем американские задницы») аналитики сразу решили, что этот человек говорит таким нетрадиционным образом с массовым сознанием, в котором уж точно не американский буржуй сидит и даже не немецкий помещик – а настоящий русский ломовой мужик (или, пардон, баба). И с русским, надо по-русски, эта, не умничать.

Для интеллигенции был свой, особый и правильный посыл – не тронем. Для бизнеса тоже – сидите смирно, не рыпайтесь, все хорошо, свои. К слову сказать, бизнес не тронули даже в момент захвата власти. Государственные стратегические посты тасонулись, а бизнесу ни крупному, ни мелкому предъявы не было. Адекватность проявилась и к первым государственным шагам на междудародной арене. Послы и представители остались там, где должны быть. Даже некоторые из предыдущих сохранили посты. Потому что разбираются и задают правильный, в общем-то, вопрос: «Who are you facking to lecture me?».

Господин Хлебников кое-кого арестовал, потом выпустил сразу же после ареста. Некоторых повесил, распустил Госдуму, так как объявил законы, которые она выпускает неправильными и нерусскими. Вмиг выслал из страны всю шушеру из СНГ и предложил народу поработать на себя, чем этот самый народ немало удивил, но почему-то тот принял призыв и стал работать.

Фантастичкские нововведения были сделаны за относительно короткий, но яркий и впечатляющий срок.

Русские, как говорят, долго запрягают, но быстро едут. Понеслась, пронеслась русская тройка…

ДТП были запрещены. То есть совсем. Как выразился господин Хлебников – в дорожных войнах победить нельзя. И эта мы будем решать кардинальным образом. Мы их запретим. Потому что эта по совести.

Частный транспорт был упразднён. Россия стала первой в мире страной с государственным транспортом и государственные деньги на транспорт были так эффективно использованы, что появились сверхскоростные поезда: дешевые, экологичные и безопасные. Отсутствие частного транспорта как неудобства перестало замечаться спустя три года. Все ворованные деньги (когда одну и ту же трассу перекрывали дорожным полотном до 7 раз в год и на этой трассе как проститутки жили чиновники и прочие дорожные разбойники) потекли туда, куда надо. А так же были использованы и деньги от пассажирских и грузовых перевозок. И ни одна падла (потому что это не по справедливости раньше было) не могла уже проехать зайцем. Зато езлило все с комфортом – в личных кабинках. Хошь – пей, хошь – ешь, хошь – с девицей там какой веди философские беседы о структуре бытия и смысле жизни. В любой уголок России тебя наземная кабинка отвезёт – хошь, на работу на Ордынку или Калашный переулок, а хошь, на Дальний Восток. Разница в цене, конечно. На работу, например, можно по проездному в своей кабинке ездить, а на Дальний Восток нужно заказывать билет междугородний дальнего следования. Синий такой стиккер на нём. Через интернет заказывается.

Официальная религия была изменена. Россия приняла (Господи, прости) язычество. Языческой страной была, языческой страной оставалась при попах, языческой страной и стала. Потому что не по совести лицемерить! «Эта вам не вот что там такое!» – сказал по этому поводу российский лидер. И Россия успокоилась – так же ходила в церковь, так же молилась, но Масленница стала веселей и гадания разрешались, а так же появились хорошие и понятные государственные праздники: Новый год («А разве вы не знали, что он языческий?», «Да поди ж ты! Ай-яй-яй!»), День равноденствия, Иванов день, Лугасад (день сбора урожая), День зимы, День всех святых и другие. Народ с удовольствием отмечал эти дни. Мгновенно вспомнились тысячи поверий, примет и обычаев, которые как-то стыдливо прятались. Люди не стыдясь стучали по дереву, носили обереги и интересовались старинными обрядами. Ух, интересно стало жить!

Одно из удивительных приобретений нового социального строя в России стало то, что пьянство приобрело оттенок полного неприличия, и было отторгнуто. Алкоголизм стал считаться проявлением сумасшествия. От алкоголя стали отказываться как от чего-то настолько дикого и неприятного, будто бы предложение выпить равнозначно съедению живой земляной жабы. Торговля алкоголем поначалу сникла, а потом сошла на нет. Редко где можно было встретить иностранные вина или более крепкие спиртосодержащие напитки. Они не покупались. Их потребляли разве что иностранцы, приезжавшие в Россию. Да и те не очень-то, потому что на каждом углу была медовуха – напиток не для пьянства, но здоровья для. Иностранцы напивались медовухой, а русские степенно прикладывались к чарке, так как – харэ, достаточно, а то будешь яко свинья немецкая или французская. А это русскому человеку дюже стыдно.

Россия превратилась в что-то великолепное, тихое, мощное, разумное и неопасное. При этом – сильное. Громадные территории контролировались сознательным, вежливым народом с брюшком и в бородах. Кавказцы русских побаивались, потому что те, если что не по совести, прикладывали к их носам здоровенные кулаки и редко, но сердились. Тем более, что нынешний русский уклад был близок к пониманию Кавказа – старики почитались, молодые не дурманили себя (наркоманов, кстати, стали вешать…), власть получила разделение на светскую и духовную и т.д. Также Кавказ завораживали странные обычаи, которые мгновенно всплыли из славянских дремот: пляски с огнём, жертвоприношения, страшные идолы…

Физкультура и спорт стали одними из главных тем для подрастающего поколения. Девочки и мальчики не знакомились в подворотнях, но на спортивных площадках и при спортивных же состязаниях. Часто – на дискотеках, где танцы были подвижными, и не было пьяного угара, и сигаретного дыма, как раньше. Заведения, которые давали возможность танцевать, процветали. Люди шли в безопасное место, где плясали и даже пели.

Как уж говорилось – новая Россия принимала стариков, отведя им особое, почетное место в обществе. От этого длительность жизни увеличилась. Дело ведь не в особом горном воздухе, который вдыхают в своих краях горцы, славящиеся долголетием, а в том, что человек живет столько, сколько он нужен. Нужен ты своей жене – живешь дольше, нужен ты своим детям – живешь еще дольше, нужен ты государству – живешь столько, сколько нужно, ведь вон их сколько – людей в государстве – и всем им ты нужен.

Стала Россия учить своих детей так – мальчики должны быть мужчинами, девочки должны быть им хорошими женами. Семьи от этого стали крепкими, а холостое существование приравнивалось к бродяжничеству.

И так дальше, и так дальше. Понеслась золотая русская тройка. Полетела.

Российский переворот, что случился внезапно и непонятно по какой причине рассматривался европейскими, американскими, восточными исследователями как феномен. Страна сама по себе исторгла то естество, которое было не по ней. Она будто бы в раскоряку стояла между Западом и Востоком и – миг! – оборотилась к миру лицом. Будто огромная территория долго, долго спала, укрытая снегами, а потом, посередь глобального всемирного потепления и покусываемая клопами иностранных измышлений о судьбах России-матушки, вдруг обернулась, перевалившись с живота на спину. А почему люди-то в черном были? Да кто знает. От красных отвязались, в белом либо на свадьбу, либо на похороны, оранжевых и коричневых (а то и голубых) повидали в достатке, а в черном – вроде бы «эта строже вышло».

Читать далее »]]> В подъезде двенадцатиэтажного московского дома сталинской постройки площадки перед дверями квартир и лестничные пролеты различались между собой степенью освещенности. Едва совладав с кодовым замком, в подъезд зашла пожилая женщина. Она побрякала ключами и, не спеша, пошла к лифту, с трудом преодолевая каждую ступеньку. На лестнице пахло сыростью и кошачьими запахами, что заставляют чувствительные женские носики морщиться. Как всегда перед почтовыми ящиками лежала небольшая кучка бумаги. Просто кое-кто из жильцов этого дома сильно раздражался, обнаруживая в своей корреспонденции бесплатные газеты, брошюры, агитлистки и рекламные проспекты – признак капитализирующегося государственного строя, и бросал их, не читая, на пол. Бумажные комья иногда устраняла приходящая уборщица-дворник. Ей домоуправление доплачивало за уборку подъездов.

Пожилая женщина, проходя мимо бумажного хлама, валяющегося на полу, покачала головой и с укоризной поцокала языком. Ай-яй-яй, как нехорошо! Где живут, там и гадят.

Скользнув взглядом по почтовым ящикам, еще раз покачала головой, но уже без укоризны. Она смотрела на ящик, который ломился от корреспонденции. Кто-то выбрасывает на пол бумагу, а кто-то вовсе не вынимает своих писем, газет, брошюр… Обленились, что ли? Или, может быть, считают ниже своего достоинства доставать всякую дрянь, пришедшую на их адрес? Видно в 159-ой квартире люди живут гордые и безалаберные. Проходят мимо своего ящика и не заглядывают в него. А если там за квартиру квиток пришел, или за телефон? Что тогда? Не оплачивать?

Когда-то этот дом был коммунальным, и, соответственно, квартиры коммунальными тоже. И жильцы были тоже коммунальными. Старые женщина помнила те времена. А этот дом, наверняка, помнил те времена тоже. Его еще не совсем перестроили, еще не совсем изменились его внутренности, еще есть под слоем штукатурки надписи коммунальных жителей, да и сами жители – сегодняшние, теперешние, не совсем изменились. Они все те-же. Только мусору больше. И в собственности можно иметь больше. И никто раскулачивать не придет.

Старая женщина подумала о Ходорковском, и улыбнулась.

Она дошла до лифта, перевела дух, немного постояла, будто бы о чем-то размышляя, и нажала кнопку вызова. Прошло несколько секунд, пока не послышался звук тронувшегося лифта, который с неохотой поехал отсчитывать этажи. Он ехал на вызов старой женщине, чтобы отвезти ее туда, куда она захочет. Послушный лифт. Таких раньше тут не было, подумала женщина, а сейчас уже привыкли и к лифтам, и к очереди машин у подъезда, и к железным дверям, закрывающим вас как в сейфе в трехкомнатной квартире. Старая женщина снова подумала о Ходорковском, и снова улыбнулась.

Лифт, отсчитав этажи, раскрыл свои объятья. Старая женщина боялась ездить в кабинке, подвешенной тоненьким тросом. Она боязливо дотронулась ногой до днища лифта, как трогают воду, прежде чем разбежаться и, пролетев полтора метра, плюхнуться в нее. Как в детстве. В жизни старой женщины было детство, только она уже плохо его помнила. Также она плохо принимала что-то новое. Например, лифты.

Отругав себя за нерешительность, женщина вошла в лифт, но вздрогнула от звука закрывающейся за ней двери. Дверь закрылась с ужасным скрипом. Она всегда боялась этих всех скрипов и лязгов. За ней когда-то также закрывались другие двери. Женщина снова вспомнила о Ходрковском, вот уже в третий раз за такое короткое время. И снова улыбнулась.

Навязчивая мысль, подумала она, нажимая на кнопку седьмого этажа. Но, наверное положительная. Вот и этаж седьмой. Определенно – мысль о Ходорковском и о счастливой цифре семерке: семь мудрецов, семь свободных искусств, семь славянских племен, семь Хатхор, семь холмов, семь чудесь света… Так перечисляла женщина про себя те понятия, что знала. Так она ассоциативно настроилась на цифру «семь», что подумала о семье. Семье, которой у нее никогда не было. Был лишь сын, один единственный, один распрекрасный, один… А вот ни родственников (она была сиротой), ни мужа (в свое время ей было не до замужества) у нее не было. А сыночек у нее – не семья, он ее надежда, защита и опора. Он ее все. Но, не семья. Ох-ох-ох-оньки, скорей бы внучата пошли. Понянчилась бы маленько. А сын, все жениться не может. Свободная птица, как и его папаша, которого он никогда не знал. Да и не узнает уже. Царство ему небесное папаше тому.

Лифт добрался до седьмого этажа.

Женщина вышла из лифта и шаркающей походкой дошла до двери. Ноженьки-то болят!

Откуда-то сверху, в районе девятого этажа, хлопнула дверь, и послышались шаги. Кто-то быстро спускался по лестнице. Девятый, восьмой, седьмой… Девушка легкая как утреннее облачко бежала вниз. Поравнявшись со старой дамой она остановилась в замешательстве.

-Ой, — сказала она.

-Ой, — ответила старая женщина.

-А вы кто?

-Елизавета Михайловна.

-А вы к кому?

-К Петру Алексеечу.

-А это кто?

-Да вот здесь живет. Он попросил меня лекарства передать. Вы его знаете? Мы с ним старые товарищи, а его жена меня, как бы сказать… не очень… — говорила Елизавета Михайловна и рылась в сумочке. – Может, передадите?

-А тут Петр Алексеевич никакой не живет. Может вы ошиблись? Он недавно переехал?

-А вот в этой квартире-то, разве не он живет? – указала женщина на дверь с табличкой 160.

-Нет, тут какие-то новенькие живут. Только они, кажется, уехали.

-А это какой дом?

-10-ый по Профсоюзной.

-Ой, а мне одиннадцатый нужно, — огорчилась женщина.

-А он туда, дальше. Найдете? Проводить вас?

-Найду.

-Ну, я пошла.

-Ты все время так по лестницам бегаешь? Чего лифтом не пользуешься?

-А я фигуру берегу.

-А, ну-ну. А я вот не могу. Поеду на лифте.

-До свидания.

-До свидания. Спасибо, девочка.

-Пожалуйста. Петру Алексеевичу – привет, — хохотнула девушка, и побежала вниз по лестнице.

-А от кого передать-то? – крикнула ей вслед женщина.

-От Нади, — сказала девушка и засмеялась. Судя по эху от ее смеха и шагов, она находилась на уровне пролета между шестым и пятым этажом. Быстро бегает, подумала женщина.

Через четверть часа она вышла из подъезда дома номер 10 по улице Профсоюзной и направилась в сторону метро. Но, оказывается за домом, ее ждала машина. Она села в неприметную белую «девятку» на заднее сиденье. Сказала: «Поехали», и машина, работающая на холостом ходу вырулила на шоссе и умчалась на северо-запад.

Довольно долго в салоне «девятки» сохранялось молчание. Потом водитель посмотрел в зеркало заднего обзора на пассажирку, весело сощурил глаз и подмигнул. Старая женщина улыбнулась ему.

-Маргарита Егоровна Шниппер?

-На этот раз, сынок, Елизавета Михайловна.

-Проблемы?

-Девушка из 166-й квартиры, Надежда Савельевна Жукова. 18-ти лет от роду, студентка Второго Медицинского. Никаких проблем.

-Что-нибудь запомнила?

-Нет, просто стычка разовая. Даже не придаст значения. Девушка она правильная и любознательная, но безалаберная. Прокол ожидаемый, поэтому…

-…Поэтому за прокол не считается. Все равно, как-то я не могу понять, как тебе это удается.

-Практика.

-Ну, можно расслабиться?

-Можно, если сильно не напрягался.

-Мам, я за тебя всегда волнуюсь.

-Ты лучше за дорогой следи, оболтус.

-И что бы я без тебя делал…

-Сухари сушил. Не дождешься.

Как выяснилось впоследствии, общая сумма похищенного из квартиры номер 159 составила 114 тысяч евро.