Блог писаря

            Если нельзя изменить ситуацию, то следует изменить отношение к ней. А если невозможно изменить ни ситуацию, ни отношение, то следует поменять мир.

            Давно пора. Давно следовало сделать это.

            Нужно ввести моду на некрасивых мужчин: с безвольными подбородками, светленьких, с низкими бровями. Мальчиков, кажущихся старше своего возраста. И неврастеников вдобавок. Мммм… Я бы был первым!

            Нужно запретить правильные черты лица. Сделать рельефные мышцы признаком физического труда, а значит – клеймом низкооплачиваемых подсобных рабочих. Щетину на щеках и лысину на голове следует вывести за пределы приличия. Мммм… Я бы был первым!

            Смуглую кожу или загар (да, тот самый, с желтым оттенком, солярийный, будто тельце заснуло в гриле) перенести в область дурного тона. А нахождение на улице в майке приравнять к уголовно наказуемому действию. Мммм… Я бы был первым!

            Я бы стал мальчиком-красавчиком, мечтой тётек и объектом вожделения девочек. От моего вида смягчалась бы атмосфера, умасливались глаза красавиц, увеличивалось бы давление крови в нужных для безобразия местах.

            Дааа… Давно эту моду следует поменять. А то я в безвыигрышном положении перед Джорджем, мать его, Клуни.

            Утром, когда еще темно, я смотрел людям на ноги. Этих людей было много и все они шли в одном направлении – к проходной завода им.Ленина.

            Ноги были чулках и в брюках неизвестного покроя и материала. У женщин места, которые у медиков называются regio cruris posterior, были бутылкообразные и очень разные. Я изучал их, потому что это на долгое время оставалось для меня единственным эротическим вдохновителем. Потому что я стал работать на заводе.

            Устроился я в 15-й цех – элитное подразделение инструментальщиков. Здесь производили штампы и пресс-формы – с помощью них создаются пластмассовые части всяких разных деталей. В данном случае – деталей телевизоров «Чайка». Льют расплавленную пластмассу в эти формы, а из них выходит какая-нибудь хреновина, которую следует освободить от оплавов или заусенец и вставить в нужное место телевизора. Для того, чтобы вообще что-либо отлить, нужна пресс-форма, которая изготовлена в 15-м цеху.

            Я был на особом положении, потому что был знаком всему цеху: мой отец некоторое время назад работал шлифовщиком в этом цеху, а я остался сиротой после его гибели. И поэтому рабочие меня принимали все за своего. А я с опаской вливался в дикий для меня коллектив слесарей, фрезеровщиков и токарей, которые время от времени обнаруживали себя спящими в раздевалке или под верстаками. И, конечно, не помнили себя, потому что пили крепко. Нормальная доза для употребления внутрь – четверть стакана разведенного спирта. Меньше не наливали.

            Пьяные прятались от начальства. А начальство их "искало". Это такое увлечение было: барско-холопское. Оно не только выглядело унизительным, но и в самом деле было унизительным. Руководство цеха время от времени показывалось в грохочущих черно-синих помещениях и в этот момент все деловито суетились, как детей прятали пьяных товарищей, принимали заискивающие позы.

            Нужно сказать, что все это происходило с сильным звуковым фоном: в 15-м цеху было шумно примерно также, как шумно в метро. Только сильнее. Разговаривать невозможно: люди кричат друг-другу на ухо, если нужно передать какую-то информацию. Чаще всего это – наряды, возмущение, мат и предложения выпить.

            Меня определили в помощь к нервному, старому мужчине по кличке Соловей, который всю жизнь точил болты. Нарезал какие-то гайки, шурупы, винты и прочую мелочь. У него был маленький, убогий станочек в самом углу нашего бригадного места. И он там точил. Всю жизнь.

            Он быстро говорил, много курил, повторял только что сказанные фразы. И со значением говорил: "Даааа…" Кстати, самая распространенная скороговорка 15-го цеха была такая: "Ёппаюмать-ту". Она произносилась со вкусом. Ее мой наставник выговаривать красиво не умел, потому что торопился сказать. Зато у фрезеровщика Павла Михайлова (который был братом моей соседки по дому и авторитетом в 15-м цеху) выходило это раскатисто и смачно: "Да на х..й мне этот наряд нужен, ёппаюмать-ту!"

            Самый шик (по-моему, это никогда не выходило из моды – ни у рабочих, ни у крестьян) – когда начальство проявляло уважение персональное: подходил начальник цеха или его заместитель (пафосный еврей Зак) к заморышу и "просил" сделать то-то и то-то. В такие моменты делалось все с особым усердием. Тот, кто удостаивался подобных просьб, вроде даже ростом становился больше и важничал по поводу "срочной работы". Просьба начальства, штурмовщина (работа в три смены) и халтура (вся остальная работа) делалась за отдельную плату. Просто выписывались наряды на несуществующую работу, или делались наценки, накрутки. Воровство, короче.

            Мне дали приличный станок. Сначала я ходил советоваться к своему нервному заике-наставнику, потом перестал, потому что рядом с моим станком был станок токаря 6-го разряда Егорыча и я стал ходить за советом к нему. Егорыч работал очень красиво, и сам был очень статным – похожим на профессора консерватории. Со спины казалось, что он дирижирует оркестром. Я ему подражал и тихонько восхищался: Егорыч тоже красиво  говорил "ёппаюмать-ту", но делал это слегка застенчиво. Зато он никогда не заискивал, когда подходил Зак или начальник цеха. Наоборот, Зак казался заискивающим, тыкая в чертеж пресс-формы. А Григорич благосклонно внимал…

            Еще в 15-м цеху были такие персонажи.

Дядя Федя. Он мог всех перепить. Он выглядел как веселый казачий атаман. Он был когда-то другом моего отца и имел от меня маленького прозвище: "Дядя-Федя-съел-медведя". Дядя Федя был хохлом, у него были усы книзу, здоровенное брюхо и голос, как у Вилли Токарева. Он умер от цирроза.

Чирок. Этот человек находился с отцом, когда он погиб. Я с ненавистью смотрел на Чирка. У него были сальные черные, нестриженные волосы, тщедушное тело и ямочка на подбородке. Однажды его избили до такой степени, что он ум потерял.

Интеллигентного вида (!) слесарь. Он имел седые виски и дикое количество инструментов, разложенных по ящичкам, коробочкам, развешенным на гвоздичках. Он был педантичен до маразма. Его называли по имени-отчеству, которых я не запомнил. Что-то банальное: Иван Степаныч, Степан Иваныч…

Слесарь-татарин и разнорабочий-татарин. Два абсолютно разных типа. Один маленький и плешивый, работающий столько, сколько я не разу не видел, чтобы слесари работали. Он получал денег больше всех. Второй после него был разве что только Павел Михайлов. Хотя… Они же работали вместе: деньги зарабатывали на сложных пресс-формах, которые назывались "пульты". Это были и в самом деле только что появившиеся пульты для телевизоров.

Другой татарин почти не разговаривал по-русски и ездил на электрокаре. Он был огромен. Это был великан с неимоверной силой и с писклявым голосом. Он перевозил с места на место здоровые железные балки. Кажется его звали Ахмед.

Свинарский. Этот слесарь сидел у меня на виду. Я все время приглядывался к нему, как он тупо смотрит на верстак. Он был толстым, с рыжей редкой порослью из под коричневой робы. У него были водянистые глаза на выкате. Он все время потел и выдувал из себя воздух (насколько я понимаю из всех возможных отверстий). Для меня было загадкой – а что же, неужели он про себя не знает, что выглядит и живет как свиное чмо? Он умер от сердечного приступа, сидя вот так вот перед девственно чистым верстаком. А ведь фамилия-то у него была именно такой, какой я написал – Свинарский. Не пошутил я.

Токарь ЧПУ. Этот приходил, тихо включал и, пока у него что-то там работало, разглядывал чертежи. ЧПУ сам что-то бесконечно точил, выплевывал из себя детали. Я думал: "ну ни фига себе техника!", и пробовал заговаривать с токарем ЧПУ. Он как-то извиняющимся тоном мне говорил, что, дескать, да… техника. И смотрел на меня с жалостью. А я глядел на циферки на программном маленьком табло и завидовал токарю ЧПУ. Он для меня был недосягаемой персоной. Как и для всех остальных. Это была нечаянно залетевшая птица – которая жила по своему распорядку: он приходил, когда ему нужно было; уходил, когда ему нужно было; ни с кем из рабочих не общался. Остался в моей памяти белесым, боязливым мужчиной. Потом его заменил другой – разговорчивый, но тоже боязливый.

Горохов. Этот работал в заготовке. К нему приезжал Ахмед, сгружал железные балки, а тот раскладывал их по нарядам. Он был стар, крепок, и ебоват. Что это значит? А я и сам не знаю. 60-ти лет от роду этот крепкий старик рассказывал мне о своих эротических похождениях. И, приседая, он с удовольствием испускал газы, когда ему хотелось этого. Он читал газеты, натянув на себя очки с резинкой, был глухой на одно ухо и страшно нервничал, когда наряды путались.

Анатолич, и мужчина, пришедший за ним. Анатолич работал на станке моего отца. Это был сильный и неудачливый человек. Лихой, как говорят. Он был мудр, не пьянел и держал марку. Глядя на него можно было сразу сказать что человек этот обладает характером, волей и прочими другими характерными чертами. Мне нравилось, что именно он встал за долго простаивавший после отца станок. Потом его уволили. Что-то он сделал не то и не так. Не поладил с начальством. Я помню, что его любимой фразой была: "в ассортименте". Он никогда не говорил "ёппаюмать-ту", да и не ругался матом вообще. Этим он тоже очень сильно отличался от окружавших его людей. Он мне очень-очень нравился, потому что был похож на настоящего мужчину. А еще он говорил, как сильно любит свою жену.

Толян. Это была тень моего отца. Когда отца не стало, не стало и тени. Толян был очень, очень, очень слабым человеком: он часто плакал. У него был глухой голос, маленький рост, толстым слоем намазанные редкие усишки (вот как хочешь, так и понимай: я по-другому объяснить не могу). Он был глуп и я ни разу не понял для чего он подходил ко мне и что хотел сказать.

Два мастера. Это должность такая – мастер. Есть бригадир, а есть мастер – он выше бригадира и не работает совсем. Это человек – связующее звено между рабочими и руководством. Мастер, если взять военную терминологию – командир отделения, а бригадир – старший солдат (ефрейтор) или младший сержант. Мастер – чаще всего офицер. Ну, или на худой конец – прапорщик.

Я о втором мастере рассказывать не буду. У меня с ним связано то, что было связано с Чирком. Это касается смерти моего отца которая случилась при некоторых свидетелях, и таких обстоятельствах, о которых я здесь упоминать не стану. Просто не время и не место. Позже. Когда я буду знать, что я могу говорить об этом.

А вот первый мастер мне очень нравился и я о нем с удовольствием говорю. Во-первых, он был похож на голливудского актера: черные усы, черные волосы, аккуратная прическа, высокий рост и ироничная улыбка на лице. Он находился в 15-м цеху, потому что ждал своего назначения директором какой-то новой строящейся школы. Во-вторых, он мне все время закрывал липовые наряды, чтобы у меня хоть какие-то заработки были. А то ведь я не мог как Соловей делать винтики, как Григорич растачивать пресс-формы или как маленький татарёнок дрочиться с "пультами" (Вот тебе картинка, чтобы понять, как это: сидит татаренок на табурете в виде барного, обхватив своими ножками стойку табурета, двумя руками держит натфиль, на который намотана шкурка "нулёвка", и часто-часто, до зеркального блеска, трет натфилем зажатую в тисках заготовку)

На первом этаже 15-го цеха еще были люди, но у меня мало места, чтобы рассказать здесь о них. Тем более, что первым этажом 15-й цех не ограничивался…